Что должна делать исполнительная власть? Ну, с трех раз? Точно – исполнять. И ничего другого она делать не должна. Общество ставит задачу. Парламент (либо система прямой демократии) утверждает правила работы. Правительство задачу решает. Всё. 

По факту же в России исполнительная власть сама ставит задачи, сама вырабатывает правила, сама подбирает исполнителей, и сама всё решает. Так стоит ли удивляться её коррумпированности и неэффективности?

Кстати, чиновники и сами страдают от этой системы. Ни один начальник сам не может подобрать себе команду. Все назначения идут через его голову. То есть министров назначает президент, а не премьер. Заместителей министра – премьер, а не их непосредственный руководитель. И так далее. Как можно отвечать за результат, если ты не отвечаешь за команду?

Я считаю так: если человек назначен на должность, подбирать свою команду он должен сам. Пусть штатное расписание ограничивает фонд оплаты труда, подчиненные – дело руководителя.

Это касается всех государственных структур, включая правительство. Оно сейчас представляет собой большой по размеру коллективный орган, все члены которого принуждены иметь отношения ко всем его решениям. Но почему министр спорта должен принимать решения о культуре? А министр связи – о налогах? С какой стати? Каждый должен отвечать за свой участок работы.

Да, в мире есть уникальный опыт коллективного руководства правительством. Это Швейцария. Там зафиксированы на веки вечные семь человек от четырех партий (причем квота каждой из них не зависит от её результата на выборах) и никто из них не главный. И один из этих семи каждый в свою очередь сроком на один год становится президентом. Должен же кто-то ездить на международные форумы от лица страны! Собрания семерых проходят в тайне. Публикуют только принятые решения – чтобы политика не влияла на профессиональные суждения. Когда семь человек – работать ещё можно. У двадцати семи – что экономика, что социальная сфера будут без глазу. Это не коллективная ответственность, а коллективная безответственность, парад тщеславий тех, кто хочет иметь кабинет «члена правительства».

Дальше – больше. Как такое правительство ставит задачи министру? Ему говорят: «вот вам месяц – напишите, что вы должны сделать». Представьте себе: вы наняли рабочих делать ремонт, и говорите: «придумайте, что тут делать». Что вы получите? Может быть, случайно они что-нибудь путное и сделают, но, скорее всего, это будет не то, что вы хотели.

А нужно, чтобы министр решал конкретные задачи, поставленные гражданами. То есть систему необходимо изменить так, чтобы исполнитель, занимающий ту или иную должность, и избиратели были связаны контрактом, включающим программу работы чиновника и её предполагаемые результаты. Любое назначение должно идти от задачи, которую нужно решить. Это – ключевое условие найма гражданами министра и вообще любого крупного чиновника. 

Скажем, Министерству здравоохранения может быть поставлена задача: снизить смертность до таких-то величин; увеличить продолжительность жизни на столько-то лет, и т.д.  Кандидаты на пост главы министерства обязаны подписаться под готовностью эти задачи исполнить. А за их невыполнение – отвечать. Ответственность следует включить в контракт особым пунктом. В ряде случаев она может быть уголовной – ведь чиновник работает за народные деньги и такими же общественными деньгами управляет. 

И – главное:

задачи исполнительной власти

может ставить только парламент или напрямую граждане,

но ни в коем случае не сами исполнители.

Граждане должны иметь возможность выбрать приоритеты соответствующего министерства из вариантов развития страны. Либо – из программ, представленных претендентами на должность. То есть – самого министра.

2.

Надо поставить общую задачу: добиться постепенного, но заметного снижения количества чиновников. Как? Сняв со структур исполнительной власти функции, которые могут исполнить сами граждане и бизнес. Ведь большую часть так называемых государственных услуг можно реализовать без бюрократии. Больше того, если возникнет механизм такого отбора, граждане сами разберутся, каких услуг им не хватает, а какие избыточны.

У меня есть очень близкий друг – Максут. Мы дружим много лет, стараясь помогать друг другу. Несколько раз работали вместе. В конце весны 2009 года, в разгар выработки новой стратегии по строительству системы электронного правительства в России, мы решили проехать по мероприятиям по этой теме в разных странах. Если честно, мы от них ничего особенно не ожидали; но у нас были сложные отношения с новым руководством Минкомсвязи и Ростелекома, хотелось свежих идей, а заодно и просто поговорить спокойно и без свидетелей. И тут подвернулась подходящая конференция в Штатах – отличный повод для такого мозгового штурма. В общем, взяли отгулы и поехали.

И вот сидим мы в огромном зале, набитом под завязку, что нетипично для подобных событий. На сцене происходит обычный треп «экспертов». Мы уже собираемся незаметно уйти; и тут ведущий объявляет: «Дамы и господа, приветствуем главного технического директора Соединенных Штатов!»*** По-английски это звучит как U.S. Chief Technology Officer***

Название должности звучит интригующе, и мы возвращаемся на места. А на сцену поднимается эдакий сильно загоревший Джордж Клуни – улыбчивый смуглый мужчина примерно моего возраста, может, чуть старше, высокого роста и с такой харизмой, что Барак Обама вряд ли устоял бы против него на выборах. При ближайшем рассмотрении он оказался не чернокожим, как я сперва подумал, а индусом. Звали его Аниш Чопра; вскоре мы познакомились и подружились, и он очень помог мне с созданием «Сколково» и с привлечением инновационных компаний в Новосибирск. И сам не раз приезжал, несмотря на занятость.

Должность Аниша Обама утвердил буквально за неделю до конференции. И мы присутствовали при первой презентации новой стратегии технологического развития США, что и вызвало аншлаг в зале. Главный технический директор Америки отвечал за взаимодействие государства с инноваторами и за использование правительственными структурами и государственными предприятиями новейших технологических достижений. То есть тем, чего в России нет, и чего ей так не хватает.

В своем выступлении Чопра представил главный элемент своей стратегии:

не пытаться диктовать обществу в целом и инноваторам в частности, как им жить, а открыть дорогу творчеству граждан, строить государство как коллективный проект.

Для этого требовалось открыть данные, которые используют государственные службы, и предложить энтузиастам реализовать любые государственные услуги, а также новые сервисы. С этой целью организовали конкурс с небольшими призами для лучших программистов. Инициативу так и назвали – «Открытые данные». 

3.

Она привела к взрывному росту интереса к взаимодействию с правительством. Многие приложения, которыми пользуется сейчас мир, включая Россию (скажем – предупреждения о пробках на картах на мобильных телефонах), сделаны или усовершенствованы в рамках этой программы. 

Я не раз предлагал сделать нечто подобное в России. И в какой-то момент сумел убедить отвечавшего за это направление Сергея Собянина начать внедрение открытых данных. Последнюю точку тут поставил Аниш, специально прилетавший для этого на несколько часов в Москву. Убедил. Но Собянина через несколько месяцев назначили мэром Москвы, и тема опять ушла на уровень энтузиастов во главе с Иваном Бегтиным*** один из ведущих российских экспертов в области открытых данных (OpenData) и открытого государства (OpenGovernment). Директор, учредитель АНО «Информационная культура». Автор проекта анализа федерального бюджета ГосЗатраты. Председатель Экспертного совета при Генеральной прокуратуре Российской Федерации, член Экспертного совета при Федеральном Казначействе, член Общественных советов при Росстате и Минкомсвязи РФ, член совета по Открытым данным при Правительственной комиссии по координации деятельности Открытого правительства, член экспертного совета по контрактным отношениям при Минэкономразвития России. Член Комитета гражданских инициатив.***. А Чопра отработал свой срок, выполнил поставленную перед ним задачу и ушел из правительства, подав пример для подражания и в этом тоже.

Возврат исполнительной власти её подлинной функции и налаживание системы контроля за её деятельностью –

давно назревшее решение.

Огромное и совершенно неприспособленное для парламентской работы здание бывшего Госплана – символ закрытости и неприступности. Оно глухо замыкает звуки, идущие снаружи, оставляя депутатов наедине друг с другом. Погружает их во что-то вроде парникового эффекта – когда в закупоренном контуре набухают тайные желания и мотивы; голоса, звучащие с трибуны, обильно орошают собравшихся; и депутаты растут и развиваются одинаково, принимая похожие формы. Как грибы. Или овощи на грядке.

Я всегда считал, что 

форма и содержание связаны и взаимно влияют друг на друга. Деятельность организации легко можно предсказать,

взглянув на здание, в котором она находится.

А качество её руководства – заглянув в сортир: чисто ли, какая бумага туалетная, есть ли сидение на унитазе. Туалет – лицо любой конторы. Попробуйте, работает без сбоев. В Думе сортиры – одни с плесенью, другие со следами кокаина. И часто текущими трубами.

2.

С чего начинали преобразования великие реформаторы – те, что были всерьез и надолго? Со строительства новых зданий и целых городов. Хоть Петр I, хоть большевики, хоть Цезарь, хоть Джордж Вашингтон. Кстати, обратное тоже верно: если государственный деятель, претендующий на историческую роль, лишь делит постройки, доставшиеся ему по наследству – толку не будет. Горбачев и Ельцин оба много говорили про строительство, но по факту загнали отрасль в кризис. Но это так – к слову.

Эта мысль пришла ко мне впервые, когда по приглашению коллег из ФРГ я впервые побывал в новом старом здании Бундестага – Рейхстаге. Не знаю, для кого это здание сейчас имеет большее значение: для нас, русских, или для немцев. В его нижних этажах и после реставрации бережно сохранены стены с написанными краской, углем, карандашом, а на самом деле кровью наших солдат словами: «Дошли!..»

Так вот, перестроенный великим английским архитектором Норманом Фостером купол Рейхстага для меня оказался символом современного парламента. Берлин – близкий архитектурный родственник Москвы. И дело не только в панельном наследии ГДР. Градостроительные преобразования Третьего Рейха и сталинский генплан шли параллельными курсами. Но современная Германия, пройдя через ломку Нюрнбергом, раздел Стеной и триумфально-болезненное воссоединение, свободно экспериментирует с обликом своих городов, явно тяготея к стеклянно-свободным формам.

Классическое имперское здание Рейхстага – олицетворение стабильности и мощи Государства, получило новый облик. Оно долго стояло мрачным заброшенным дотом на линии фронта между Востоком и Западом, прямо у Берлинской стены, разделившей два мира. Сегодня в нем вновь кипит жизнь. Причем под новым стеклянным куполом. 

Так же, как при строительстве Эйфелевой башни в Париже, реставрация Рейхстага стала предметом спора всей нации. Иностранец (!), англичанин (!!) Фостер, нанятый за 600 миллионов (!!!) народных дойчмарок дал историческому зданию не исторический облик, а символический прозрачный купол. И миллионы немцев оценили замысел.

Математический расчет позволил осветить расположенный под куполом зал заседаний равномерным небесным светом. Можно сказать – над немецкими законами всегда светит Солнце… В куполе есть и спиральная лестница для посетителей. Я сидел в кресле депутата от партии Демократического Социализма. И ощущал бесконечный воздух вокруг, избиратели видели меня, не зная, что я русский. А я видел их. И понимал: германские депутаты и народ Германии – вместе. 

В Москве депутат сидит в бункере. И видит только других депутатов. 

Наша Дума – не храм демократии, а её гробница.

Депутаты сидят в склепе, где всё подчинено одной цели –

сделать из них мумии.

Увы, часто это удается.

3.

Был шанс сделать что-то схожее с берлинским проектом Фостера в России. В Москве в начале 1990х широко обсуждали: как восстанавливать храм Христа Спасителя. Во многом эта дискуссия определила, как стала развиваться архитектурная оболочка российской власти.

Помню, в начале перестройки пошёл с родителями в Дом Ученых на Кропоткинской. Там был капустник в стиле «физики шутят». И в середине – сценка, смысл которой я тогда не понял. Во всю сцену развернули огромный плакат с изображением вышки для прыжков бассейна Москва. Под плакатом была подпись – «храм Христа Спасителя на Водах». По шушуканью в зале стало ясно, что это очень острая шутка. Я её вспомнил пять лет спустя, когда началась дискуссия о восстановлении Храма.

Я люблю и неплохо знаю прошлое Москвы. ещё в детстве, после уроков, долго бродил по городу с разными историческими книжками, заглядывая в темные старые дворы и преодолевая грязные разбитые переулки. Место строительства Храма Христа Спасителя – проклятое. Его историческое название – Чертолье. Когда-то там был деревянный женский монастырь, а по соседству, чуть ближе к Кремлю – подворье Малюты Скуратова. Набравший силу в опричнину палач Малюта хотел расшириться и поджег монастырь. Монахини же предпочли сгореть, но не подчиниться нечестивцу. А настоятельница наложила проклятие – что ни одно здание на этом месте долго не устоит.

Так и вышло. Малютино хозяйство само скоро сожгли. Место долго пустовало. Храм Христа Спасителя изначально хотели строить на другом месте – на Ленинских горах, там, где сейчас смотровая площадка напротив Лужников. Но уже когда заложили фундамент, выяснили: почвы не выдержат такую махину, и будущий главный собор Русской Православной Церкви переехал в Чертолье. 

Проклятие, впрочем, никто не снял. Стройка была очень трудной. А затем большевики взорвали Храм, не простоявший и пятидесяти лет. Сталин тоже не смог одолеть анафему. Начавшееся строительство Дворца Советов не задалось из-за войны, уже построенный нижний этаж разобрали. И в итоге запустили в его котловане бассейн Москва.

В начале 1990х не выучившая уроки истории российская общественность потребовала не останавливаться на массовых переименованиях улиц и станций метро, а воссоздать Храм. Было, правда, и другое предложение: создать тонкий проволочный каркас здания в натуральную величину, и поставить его прямо над бассейном, в назидание грядущим поколениям. Я был всей душой за второй вариант.

Властям он не понравился. Как же так: ни деньги освоить, ни ленточку перерезать? В итоге мэрия Москвы заказала турецкой фирме масштабную стройку, всё, как положено – с подземной стоянкой и клубом для вип-гостей. Борис Гребенщиков очень точно спел про эту стройку: «турки строят муляжи Святой Руси за полчаса». Сейчас в этом Храме есть всё – нет только Бога. А Москва очередной раз упустила возможность архитектурно прервать цепь насилия. Шутки о том, что пора его сносить, прозвучали уже в 1996м, во время избирательной кампании Бориса Ельцина*** Такая угроза прозвучала в программе «Куклы», вышедшей на НТВ накануне дня голосования, в вымышленном разговоре между мэром Москвы Юрием Лужковым и новоизбранным президентом Геннадием Зюгановым.***. Акция Pussy Riot была бы невозможна в истинной церкви. Но никто не удивился, когда она произошла в этом чужеродном белом камне аккурат напротив пропитанного ночными страхами Дома на набережной, откуда в 1930е вывезли автозаками по два-три раза всех жильцов – депутатов и чиновников.

4.

Зато в годы строительства Храма Христа Спасителя Москва получила другой символ – истекающее черными полосами дыма и копоти здание Верховного Совета. Из этого белого и властного здания в 1993 году парламент изгнали танками и переместили в серое, мрачное здание Госплана СССР. Для Ельцина это был символический жест – выгнать депутатов из их твердыни, и поместить на их место правительство. Тогда всё те же турки перестраивали бесконечные кабинеты в Охотном ряду под нужды парламента, но никто не дал ему ни символы власти, ни свободы, ни открытости. Лепили гетто бессильного народовластия в центре столицы. И слепили. 

В противоположность освобожденному от тоталитаризма советскими солдатами Рейхстагу,

в российском зале заседаний Госдумы никогда не светит солнце.

В нем вообще нет окон. Он будто нарочно спрятан так, чтоб ни один звук извне не проник к народным избранникам через толстые каменные сталинские стены. Гостей туда ведут лишь под конвоем. Даже помощникам депутатов в место обсуждения законов хода нет.

Никто не знает, что там происходит. Люди видят телекартинку, но могут понять только то, что зал обычно полупустой. Неудивительно, что в либеральной прессе Госдуму прозвали презрительной кличкой – «взбесившийся принтер». Вряд ли это точный образ. Вспомним Верховный Совет СССР до-горбачевских времен. Не думаю, что у него было больше свободы в действиях, чем нынче у Думы. Он и собирался дважды в год на две недели – быстренько голосовал, что приготовили, и быстренько разъезжался по домам, «работать на местах». Так что если что не так – это не принтер взбесился, и даже не управляющий им компьютер. Проблема с тем, кто жмет на кнопки…

При этом авторитет у депутатов Верховного Совета был не в пример как выше, чем у нынешних. А в чем причина? Главная – как раз в фиктивности парламентаризма. Депутат очень редко отрывался от коллектива, ведь он не занимался законотворчеством. Он был как все, только со значком, и это примиряло с ним окружающих: вроде бы большой начальник, а работает с нами бок о бок – молодец. Кроме того, имелась процедура отзыва не оправдавшего доверия депутата. её никогда не применяли. Но её существование грело душу.

Так что Верховный Совет был более честной структурой, чем современная Госдума. Он не делал вид, что он «парламент». Скорее, сессия ВС СССР была днем открытых дверей, в котором участвовали заслужившие это право трудом граждане страны, представлявшие разные регионы и сословия.

Но и в Бундестаге есть эта прекрасная традиция – «день открытых дверей». И это не мешает, а помогает его работе парламента.

5.

Хорошо мне знакомый фанатик открытости процедур и помещений Михаил Борисович Ходорковский однажды продемонстрировал мне, как прозрачность влияет на эффективность и стиль работы. Это было в августе 1998 года, как раз в районе дефолта.

Я ещё работал во «Шлюмберже», но уже получил приглашение перейти в ЮКОС вместе с рядом других топ-менеджеров компании. Сомнения были серьезные: задержка зарплаты в ЮКОСе составляла девять месяцев, и многие полагали, что компания вот-вот обанкротится. Коллеги из ЛУКОЙЛа и Сургутнефтегаза активно отговаривали. И я пришел поговорить о перспективах с тогдашним вице-президентом компании – тоже Михаилом Борисовичем, но Рогачевым (в ЮКОСе не всех начальников звали Михаилами Борисовичами, хотя все к этому в душе стремились). Рогачев сделал вид, что уже всё решено, и пошёл в атаку:

– Значит так, Илья Владимирович. Заступаете вы с 1-го августа, – на календаре было 4-е, но Рогачев на такие мелочи никогда не обращал внимания, – раскачиваться некогда, и вот вам задание, – хитро поблескивая очочками «под Берию», быстро говорил мой собеседник. – В компания реорганизация, слышали? – в ЮКОСе не слышать про реорганизацию было невозможно, эта организация реорганизовывалась непрерывно, даже по ночам.

– Вам, как великому нефтянику, – грубо польстил мне, 23-летнему пацану, хитрый юкосовец, – ответственное задание. Смотрите, – он жестом фокусника выудил откуда-то из-за стола свернутый лист бумаги размером в два ватманских листа и развернул его передо мной, как скатерть-самобранку. Лист оказался густо заполнен причудливо переплетенными квадратиками, стрелочками и черточками. Я понял, что моей квалификации не хватит, чтобы понять эту абстрактную картину кисти Кандинского, и стал перебирать в уме пути к отступлению. Оказалось, это была организационная структура головного офиса. Вся – до последнего сотрудника.

– Надо привести этот бардак, – величаво-небрежным жестом Наполеона Рогачев обвел рукой схему, – в соответствие целям компании. Раз вы нефтяник, – Рогачев был металлургом, но в ЮКОСе это не имело большого значения, – значит, знаете, что нам нужно. Только у нас, в моем Инжиниринговом Центре, – а он его возглавлял, – есть принтер, способный это распечатать. Вы понимаете, что это значит? – он испытующе направил острый взгляд на меня. – У нас есть фора, но дня два, не больше!

Потом я понял, что больше всего Рогачев боялся, что найдется другой Михаил Борисович, который его опередит. И даже понял – почему:

– Смотрите, Илья Владимирович, – продолжал мой будущий начальник. – Цифры под квадратами означают число рабочих мест на каждом этаже, выделенном Ходорковским подразделению. Всех лишних – на улицу! 

Очевидно, лишними должны были стать части ЮКОСа, вовремя не купившие чудо-принтер, и рисующие аналогичные схемы от руки.

– Вот вам ещё материалы к размышлению, – подвел итог монологу Рогачев, доставая из шкафа талмуд страниц на тысячу. – Это стратегия компании, разработанная за два миллиона долларов консалтинговой фирмой «Артур Дулиттл». Полная фигня, но Ходорковскому нравится. Официально нынешняя реорганизация идёт по этой схеме. Но помните, оргструктуру всё равно рисуйте не от этих благоглупостей, а от помещений, поверьте моему опыту! Вопросы есть?

Я медленно переваривал услышанное. Мне только что поручили реорганизацию второй по величине нефтяной компании страны! К черту задержки зарплаты! Я точно хотел тут работать. Вопрос у меня был один, но он вытекал из только что услышанного:

– Кабинет дадите?

Рогачев задумался. 

– Дадим. Но дверей в нем не будет. Ходорковский запретил. Договорились?

6.

За время работы в ЮКОСе я понял подход Ходорковского к работе компании. У него было несколько базовых принципов. Первый: отдать все непрофильные виды работ профессионалам. Второй: поддерживать внутреннюю конкуренцию в коллективе, чтобы никто не мог остановиться в своей работе. Третий: иметь четкие правила – регламент – каждого подразделения и каждого процесса. И четвертый: жестко заставлять людей вписываться в отведенные им ограничения: по деньгам, по срокам, по помещениям.

Не тратя время на дискуссию с подчиненными о том, сколько им нужно людей, он просто делил офис компании, пропорционально своему представлению о важности работы каждого подразделения. Сколько людей помещалось в выделенное пространство, столько и работало. То же и в отношении зарплат: вот бюджет, дели его, а как – меня не интересует. И привилегий: хочешь машину с шофером или новую мебель в кабинет – не вопрос: на зарплату можешь себе позволить. Не хватает? Значит, не так уж тебе это и надо. А по срокам – так: если ты думаешь, что не решишь проблему за месяц, а твой сосед считает иначе, главным я  назначу его. При этом

деятельность каждого управленца должна быть полностью прозрачна, минимум кабинетов, минимум бумаг, максимум электроники, максимум индивидуальной ответственности.

ЮКОС доказал: эти принципы прекрасно работают в России, и их пора внедрить на государственной службе.

Надо сказать, что не только я брал уроки у Ходорковского. Билл Гейтс, основатель легендарной Microsoft, был у нас в гостях в Москве в офисе на Уланском переулке. МБХ повел его на экскурсию по зданию, и умудрился застрять с ним в лифте. Никто не знает, о чем они там говорили, пока их не вытащили, но вернувшись в Штаты Гейтс велел убрать все двери в штаб-квартире Microsoft в Редмонде. Говорят, после этого её прибыль удвоилась.

А в России – всё наоборот. Кто бывал в здании Администрации президента на Старой площади, знает – там царил дух ЦК КПСС. Бесконечные коридоры с однотипными дверьми в бесконечные кабинеты. Очередного губернатора отправляют в отставку – вот и ещё один обитатель ещё одного кабинетика, с ещё одной секретаршей и обязательной сталинской лампой на письменном столе. Какие решения принимали помощники президента по экономике, сидящие аккурат в кабинете Брежнева? Или замглавы Администрации по политике, расположившийся в апартаментах Суслова? 

Надо отдать Путину должное – он тонко чувствует ветры истории, гуляющие вокруг Кремля. Но делает свои выводы. После начала войны с Украиной он снес построенный при Сталине «14й корпус Кремля». С этого момента руководство страны находится либо в помещениях царского самодержавия, либо брежневского застоя. Двух главных источников вдохновения этой власти.

7.

Первое же решение нового руководства должно быть – 

убрать все двери во всех кабинетах! И как можно скорее перевезти все государственные учреждения в новые стеклянные здания,

где все слуги народа будут видны гражданам страны.

А старые помещения отдадим под жилье, чтобы уже никогда не было соблазна вернуться на Старую Площадь и возродить подвалы Лубянки.

Это – что касается формы. Но всё-таки главная проблема современной демократии – в содержании. Мы все и всегда ненавидим посредников. Они нам дорого обходятся. Когда в магазине я вижу молоко по цене примерно в 4-5 раз дороже, чем оно стоит у крестьян на селе, я про это вспоминаю. И удивляюсь, что общество забывает: депутат – тот же посредник.

Задача депутата – при обсуждении законов выразить

коллективную волю своих избирателей, а не свою собственную.

Остальное – от лукавого. Но чтобы выразить чью-то волю, надо уметь и хотеть слушать людей и засунуть своё собственное мнение куда подальше. Его надо проявлять в ходе избирательной кампании, чтобы люди поняли, тот ли ты, кто им нужен, и проголосовали. 

Но ведь депутат считает себя крутым. Такая роль – не для него. Нет, быть проводником мнения людей из Администрации президента – ещё куда не шло. А мнения людишек из бескрайних пространств деревень и сел, которые даже не могут бросить пить – увольте.

Людям, закупоренным в одном здании, осененным российским флагом и золотым двуглавым орлом, парящим над черными машинами с мигалками, в конце концов, неизбежно начинает казаться, что именно они – генераторы настоящих идей и истинных смыслов. Если бы в нем собрали больше их видов и сортов, не прошедших селекции крупным бизнесом и губернаторами, возможно, депутаты были бы больше по вкусу своим избирателям.

Задача депутата – договориться, найти баланс сил между разными фракциями. А раз ты каждый день идешь на компромиссы, то через короткое время коллектив становится более важен, чем избиратели.

Простых людишек – тех, что голосуют – депутат видит раз в месяц. А себе подобных – каждый день. Так кто ему ближе? Самый народный депутат обязательно втягивается в эту игру, теряет свою принципиальность и задор. Да и как провести черту между компромиссом и предательством своих взглядов? Особенно когда твои сторонники не понимают разницу. И требуют ярких жестов. И чтоб не думать о последствиях.

Снова возвращаюсь мыслями к голосованию по Крыму… Это странное чувство – ты в большом зале среди множества людей. И понимаешь: сейчас ты один выступишь против всех. И никто тебя не поддержит. 

С «законом Димы Яковлева» было проще. Там, пока ещё не поднялся шум, в первом чтении, я тоже был уверен, что буду один. Но оказалось, что меня неожиданно поддержал Иван Никитчук из КПРФ, а во втором чтении уже присоединились друзья по «Справедливой России», и стало легче дышать. 

С Крымом было по-другому. Я был именно что «против всех», а не «против закона», потому что тогда все депутаты, кроме трех друзей, и были тем законом. И любое движение в сторону от него считали посягательством на думское единомыслие. Но и друзья в этом случае были не готовы драться. Эта борьба была заранее проиграна, но не вступить в неё было нельзя.

8.

Сейчас, думая о «крымском» голосовании, я думаю, что без опыта сопротивления «закону подлецов», наверное, я бы не решился нажать «против». Именно тогда, 14 декабря 2012 года впервые, прежде чем выйти на трибуну, я задал себе главный вопрос: я буду единственным, голосующим «против», или среди четырехсот пятидесяти человек найдется ещё кто-то, способный меня поддержать? Политик боролся во мне с депутатом. А я-человек не понимал обоих. 

Для меня-политика было классно, важно и правильно идти против всех одному. Политики ждут таких моментов, чтобы заявить о непримиримости в борьбе за идею, о готовности идти до конца, о верности принципам. Такие минуты в их жизни бывают не часто. 

Но я-депутат понимал: если пойду один, дело моё проиграет. Я выиграю, а оно проиграет. Поправку, запрещающую иностранцам усыновлять российских детей, всё равно примут. И полторы тысячи детей, стоящих в очереди на усыновление американцами, так и останутся сиротами. Тонкие ниточки, ведущие от каждого депутата к надежде на то, что у этих конкретных сирот всё же будет семья – порвут. Вдобавок на очереди были другие законы, по которым надо было договориться с единороссами. Иначе не то, что тысячи, а миллионы сограждан снова ограбят власть имущие.

А я-человек не понимал, что делать. Идти против всех? Ссориться с друзьями по фракции, многие из которых проголосуют как все? Остаться одному? Нет ничего хуже, чем держать круговую оборону против всего мира. Но я знал: в вопросе детей никаких компромиссов быть не может.

Моих трех друзей – Гудкова, Зубова и Петрова – в тот день не было в Думе. Но я был уверен, что потом, во втором чтении, они разберутся. И не ошибся. Но пока я решил поговорить с другими коллегами. Я подходил к ним в зале заседаний и негромко просил, убеждал, взывал к совести. И понял: всё – бессмысленно. Многие из них и так знали, что я прав. Я не сразу понял, что разыгрывается почти шекспировская драма; но её герои ведают, что творят. Идут на зло сознательно. И из этого рождается трагедия. её бы не было, если б они заблуждались – видели б во зле добро. Но в глазах депутатов я видел отчетливое знание – они знают, что делают. Так что жертвами трагедии стали не только дети-сироты, оставшиеся без семьи, но и эти люди.

Едва я взял слово, на меня навалилась гора одиночества. За стенами Думы решения ждали тысячи людей, и многие были за меня. Но в том-то и дело, что когда говоришь в зале заседаний, ты отрезан от мира. На тебя смотрят сотни глаз, но ты не чувствуешь азарта. Если б я видел в них неверие или сомнение, я бы горячо разубеждал, доказывал, объяснял, почему не надо принимать эту поправку. Но они и сами знали: её принимать не надо. Но знали, что они её примут. И максимум, что нужно сделать – пережить сегодняшний день.

9.

После того голосования я внимательно следил за тем, что пишут и говорят о «законе Димы Яковлева» в СМИ. Он с самого начала был ответом на американский «закон Магнитского», но антисиротская поправка, которая по-настоящему всколыхнула общество, появилась лишь три дня после первого чтения. Тогда прошло множество телевизионных дебатов, где общественные деятели сцеплялись с депутатами, пытаясь убедить их в пагубности поправки и надеясь словами и знаниями что-то изменить. Но когда смотришь на это из стен Думы, тебе яснее ясного – ничего не изменишь. 

Нельзя убедить в своей правоте тех, кто и так знает: ты прав.

По закону трагедии, с самого начала и до конца в этой истории красной нитью шла интрига. Не самая хитроумная и сложно-сплетенная. В общем-то, простая, как и любая чекистская разводка. Должна была состояться, по-научному, консолидация элиты. А по-простому: надо было всех повязать кровью, чтоб знали, чей хлеб едят. То есть тогда, по сути, не «закон Димы Яковлева» принимали, не беспокойство о российских детях проявляли. Происходило болезненное, почти кровавое сращение ста коррупционеров, попавших в список Магнитского, с депутатами, голосовавшими за «закон Димы Яковлева». Они автоматически внесли себя в список произвола, насилия и беззакония.

Я говорил об этом в Думе. Меня слушали очень внимательно. В зале звенела тишь. Я чувствовал: ко мне оттуда тянутся нити их эмоций. И душой они на моей стороне. Но трагедии не было бы, не будь эти нити порваны. её закон нерушим: герои убивают то, что любят. Или позволяют тому, что любят, убить себя.

Я почему-то вспомнил о мышах, и испытал такое же чувство, как тогда, когда они, замерзшие, валились на землю, не добежав.

Депутаты были на моей стороне, но проголосовали так, как им велели. В первом чтении меня поддержал коммунист Никитчук. Во втором нас стало четверо. В третьем – восемь. Я один голосовал «против» во всех чтениях. Проголосовал за то, чтобы остаться человеком. 

Я знал, что победил.

Эсеры были в Россией совершенной аномалией. И не случайно, что главным инструментом борьбы с ней было нарочитое подчеркивание тем самым Сурковым, что, дескать, «это наша, кремлевская инициатива». Он понимал, что хуже компромата не придумать – это отталкивало от партии всех нормальных людей, которые иначе могли бы включиться в создание серьезной парламентской альтернативы действительно подконтрольным власти политическим ублюдкам, заполнившим Думу и региональные парламенты. Именно поэтому пиком развития партии был 2011й год, когда Миронова уволили из спикеров Совета Федерации, и «Справедливая Россия» стала на какое-то время основным выбором оппозиционно настроенных граждан и каналом прихода новых лиц в политику.

В нормально функционирующих государствах, например, в Штатах, политическая система открыта для посторонних участников (с поправкой на де-факто повсеместно существующий имущественный ценз). И эта открытость, в сравнении с Россией, сильно изменяет мотивы, приводящие людей во власть. Помните девушку-мэра из Форт Коллинза? Этот мотив самореализации, вхождения сначала в историю своего города или страны, а только потом зарабатывания денег в бизнесе – самая распространенная среди западных политиков. 

Люди, работающие в политике, не должны получать больших денег и обогащаться. Когда меня начали преследовать в России, и я оказался в Штатах без гроша в кармане, то мне пришлось задуматься, где жить и зарабатывать на жизнь. Вашингтон отпал одним из первых – вопреки представлению наших «патриотов», и особенно по сравнению с теми, кто решает вопросы в Москве, в американской столице люди получают в десятки раз меньше. В сфере аналитики, консалтинга, и даже лоббизма внешне денег у всех достаточно. Как в «Карточном домике». Но в бизнесе в Штатах зарабатывают многократно больше. 

Я выясняю: почему так? Ведь в Вашингтоне, как и в Москве, многие вполне себе «сидят на потоках», т.е. распределяют госзаказы. Эта сфера, особенно в оборонке, так же непрозрачна, как и у нас. Бюджет – огромный. То есть по идее возможностей для злоупотреблений очень много, а защита от них у американцев гораздо слабее.

Но на практике, хотя коррупция в Штатах далеко не нулевая, деньги идут все-таки, в основном, не к чиновникам, и не к их аналогам наших «решал». И на то есть причины. 

Я как-то сидел в Вашингтоне у Тома Риджа, импозантного и немного вальяжного мужчины, сыгравшего не последнюю роль в истории своей страны. В прошлом губернатор Пенсильвании, он по поручению президента Буша в 2003 году создал самую большую спецслужбу мира – U.S. Homeland Security, американский аналог КГБ. А потом ушел в бизнес и стал заметным в Вашингтоне лоббистом. Том наполовину русский, точнее – русин, часть его предков приехала в Штаты из словацкой части Закарпатья, и его интересуют проблемы Восточной Европы. Да и в его родной Пенсильвании самая сильная в Штатах украинская диаспора. Мы обсуждаем запутанные вопросы и проблемы Украины, но время есть, и я не могу удержаться от вопроса:

– Том, слушай, всегда хотел спросить: вот ты создавал этого силового монстра. А как вы добиваетесь, чтобы ваши сотрудники в бизнес не лезли? У них же для этого есть все возможности, с такими полномочиями – зарабатывай, не хочу! У нас, например, все так и делают, и никакие ограничения и контроль не работают…

– А кто тебе сказал, что не зарабатывают? – смеется своим рычащим басом Том. – Конечно, зарабатывают!

Я почувствовал, что на глазах рождается сенсация. Может, вынуть батарейку из телефона, а то услышит ещё кто-то, кому не положено?

– Зарабатывают, и ещё как! – продолжает тем временем Том. – Но только не как у вас. Смотри: я отслужил во Вьетнаме – раз. Шесть раз избирался в Конгресс – два. Дважды был губернатором – три. Потом, наконец, два чертовых года во главе Homeland Security, и вот, наконец, могу пожить для себя! – голос Риджа становится немного мечтательно-масляным. Видно, что жизнь удалась. – Я в советах директоров пяти, нет, подожди, – он стал разгибать пальцы на тяжелых кулаках, – вроде, шести! компаний, я людям помогаю входы-выходы в Вашингтоне находить, ну и там по мелочам… И мои ребята, в целом, так же. Сначала ты работаешь на страну – главное, честно! – потом страна работает на тебя. По-моему, справедливо, нет?

Мне тоже этот подход показался справедливым. Я вообще не совсем понимаю, с какой пулей в голове надо жить, чтобы согласиться быть американским конгрессменом, что должен переизбираться через каждый год. Это же реально собачья работа, и надо быть очень самоотверженным человеком, чтобы этим заниматься!

С другой стороны, конечно, работа интересная. Политические функционеры, и даже лоббисты – видят, как они лично влияют на жизнь страны и это важно для их самолюбия, а самолюбие и тщеславие – мощнейшие факторы мотивации. И это позволяет платить им меньше. 

Кстати, о лоббизме в Америке. В Штатах он развит, разветвлен и глубоко эшелонирован. Что такое лоббизм? Объясняю на пальцах. У нас эта профессия ассоциируется с какими-то жуликами. На самом деле лоббисты – это разновидность юристов. Допустим, какой-то фирме нужно, чтобы власти дали деньги на её проект. Она нанимает специалистов по работе с законодателями или чиновниками. Фирма знает: в этой сфере она сильней всех. И власти решают реализовать проект, выделить на него госфинансирование. Не конкретной фирме, а на задачу. Фирма же потом, подготовив вместе с чиновниками техническое задание, идёт на конкурс, и если все делает правильно – побеждает в тендере и получает, за что боролась. 

Лоббисты, которых в соответствии с законом нанимает фирма, никому не «заносят бабло». Но фирма делает взнос в так называемый Комитет политического действия*** Комитет политического действия (Political Action Committee) – организация, которую, согласно закону, создают бизнес-структуры для легального, открытого и целевого финансирования политических кампаний.*** на следующую избирательную кампанию конгрессменов, которые с ней работали для выделения денег в бюджете. Скорее всего, при этом они будут работать с теми из них, у кого на округе будет реализовываться нужный проект – то есть, где будут созданы рабочие места и заплачены налоги. Информацию об этом обязательно публикуют, и избиратели знают, что их депутат работает, скажем, со строительными компаниями у них в округе, а его конкурент, например, с табачными. И могут решить, кто им больше нужен. При этом все довольны. Одни – выиграли тендер и заработали. Другие получили деньги, которые не в карман положили, а тратят на борьбу за своё переизбрание. Всё легально, прозрачно, открыто и направлено на общее благо.

При этом лоббистскими инструментами может пользоваться не только корпорация, но и государственная и муниципальная структура. Скажем, городу надо, чтобы федеральное правительство профинансировало постройку моста. И мэрия или горсовет нанимают лоббистскую контору, чтобы она помогла получить бюджет под этот проект.

У нас всё это непрозрачно. И нет культуры за это легально платить. Здесь договариваются иначе – под столом. Но если можно заплатить законно, зачем это тебе? Ведь «под столом» потребуют наценку – за риск попасть в тюрьму за взятку. Не говоря уже о высокой вероятности того, что партнер возьмет деньги, и… не сделает. И что с ним тогда делать? А в Штатах таких рисков практически нет, рынок белый и прозрачный.

В здоровом обществе главное не наличие или отсутствие лоббизма, а его открытость.

Вопрос не в суммах, а в том, насколько люди информированы, на что их тратят. Лоббизм всегда был, есть и будет, пока есть дефицит ресурсов. Я верю, что можно создать общество, где достаточно ресурсов, всё автоматизировано и всё производится без выбивания финансов из бюджета. Где потребности будут меньше, чем возможности. Но сейчас они намного превосходят то, что даже самые богатые государства могут дать. Поэтому есть дефицит. Раз есть дефицит, значит есть приоритеты, которые кто-то должен определить и утвердить. И пока есть этот кто-то – сохраняется задача коммуникации. То есть – существует лоббизм. 

7.

При этом, всё происходит так, как сказано чуть раньше: политический функционер в Штатах вопросы решает, но в сравнении с бизнесменом меньше получает. Для меня это ново. Я ищу ответ на вопрос: почему? И переношу ситуацию на личный опыт работы в компании «Шлюмберже». В ту пору в нефтяном сервисном секторе в России есть два главных конкурирующих игрока: «Шлюмберже» и «Халлибёртон»*** Компания «Халлибертон» (Halliburton) – одна из ведущих мировых сервисных компаний, предоставляющих весь спектр современных технологий и услуг для нефтегазовой отрасли. Работает в более чем 80 странах и насчитывает свыше 55 000 сотрудников по всему миру. В 1990-х годах корпорацию возглавляет бывший министр обороны США и будущий вице-президент Дик Чейни.***. Мы, правда, опережаем на отечественном рынке нашего заклятого конкурента раза в три-четыре.

При этом в «Халлибёртоне» для сотрудников – все радости жизни. Им платят в три раза больше чем нам, их селят в лучших отелях, летают они бизнес-классом. А мы сидим на задних рядах в экономе. Да ещё навьюченные разной производственной техникой. И живем на съемных квартирах по сто долларов в месяц. Но спаянность коллектива «Шлюмберже» на порядок крепче, квалификация заметно лучше, готовность выполнять сложные задачи выше. И объясняется это, прежде всего, тем что, во-первых, сами по себе лишения людей сплачивают и рождают сильный дух, а во-вторых, люди знают: после «Шлюмберже» их ждет отличная карьера. Чем не могут похвастаться сотрудники «Халлибёртон», хотя могут там работать всю жизнь, получать высокие зарплаты и, может быть, не думать про другие карьеры. Но человеку с амбициями место во «Шлюмберже». И он платит за это. 

А лично мне это важно ещё и потому, что там всё построено по своего рода орденскому принципу, где во главе угла – спаянность команды и большой патриотизм по отношению к компании. Мой шеф Сатиш, о котором я уже упоминал, любит повторять, что у него «трусы цветов «Шлюмберже» – бело-голубые. И это – так. И каждый сотрудник «Шлюмберже», вплоть до водителей и уборщиц, знает, что не только он «в экономе», но и все в компании, вплоть до первого лица. Что компания будет от него требовать по максимуму, но и не бросит в беде. Что должность – следствие знаний и опыта, но все сотрудники равны. 

Думаю, такой подход надо реализовать в государственном управлении России. И это вновь наводит на мысль о том, как должны выглядеть лидеры страны. Мы это ещё обсудим. 

8.

Вспомним, как ещё во времена СССР главной мотивацией для работы в политике и управлении делают привилегии. И постсоветское время – когда эти привилегии превратились в право на «откат», а не самореализацию. Как это модно говорить в среде умных политологов – возможность «извлечь административную ренту».

СССР создают в ситуации здоровой. Создают снизу. Энтузиасты «горят на работе» – строят коммунизм. Но надежду на его построение заменяют к 1980му на Олимпиаду, как любили тогда говорить острые языки. То есть вместо великой живой идеи предлагают зрелище, и даже без хлеба. И мотивация уходит. Союз без идеи нежизнеспособен, песок в виде перестройки и ускорения оказывается неважной заменой овсу, как сказал бы О`Генри – и небольшой толчок в виде падения нефтяных цен его рушит.

А с начала 1990х коррупционная культура в госуправлении становится своего рода премией за риск. По закону работать невозможно, а опасностей море – пули, пытки, подвалы… Любой житель страны, занимаясь бизнесом или приходя во власть, неизбежно нарушает закон, их специально так пишут. Тем самым переходит из категории тех, кого не за что сажать, в категорию тех, кого есть за что. Но если тебя уже всё равно при желании можно посадить, то уж надо брать от жизни по-максимуму – грабастать всё, до чего дотянешься. Придется же откупаться, когда придут! А если брать по чуть-чуть, вероятность отъезда на нары выше: шанс попасться – тот же, а откупиться нечем. 

Этот принцип закладывают в систему управления почти всех постсоветских республик в девяностые: брать всё, что позволяет должность. Без ограничений. Но только Путин превращает его в полуофициальный государственный принцип. Есть компромат? Можно ставить начальником. 

На каждого должна быть папочка. Если её нет – ты неуправляем.

А неуправляемых у нас не назначают.

Бывают редкие исключения. Но обычно исключительные люди плохо кончают. 

На моих глазах с таким редким человеком происходит трагедия, которую я предвидел, но не смог предотвратить. Когда я только начинаю в Новосибирске мои первые выборы, то приглашаю помогать мне тех, кого давно знаю как молодых, ярких, способных бессребреников, плохо вписанных в структуру официальных политических партий. Один из них – организатор моей полевой сети в Академгородке, системный администратор Президиума Сибирского отделения Академии наук Илья Потапов, член РКСМ. В общем, айтишник левых взглядов. 

Через год после вторых – триумфально победных – выборов, когда мы удваиваем результат в сравнении с предыдущим, в отставку уходит мэр города Бердск, соседнего с новосибирским Академгородком. А власть там де-факто делят между собой две соперничающие криминальные группировки. Обычно они договариваются как-то и решают, кому быть мэром.

Обе группировки лояльны «Единой России», разумеется, проводят по её спискам своих депутатов в областной совет, и никакая оппозиция им не нужна. 

А тут – выборы. И они – внезапно – конкурентные. В городе очень высокий оппозиционный подъем, сильны левые настроения, и мы решаем избрать своего мэра. Но есть проблема: очень сложно выдвинуть кандидата. Все боятся. Бердские бандиты любых нормальных кандидатов в прямом смысле слова отстреливают. И мы выдвигаем единственного человека, который не боится. Моего боевого помощника по Госдуме Романа Старикова. Он прошёл Чечню, кавалер Ордена Мужества, настоящий герой-десантник. На один из митингов приехал в тельняшке и на белом коне, чем произвел настоящий фурор не только среди его участников, но и среди окружавших нас омоновцев.

В бурной жизни Романа, ещё до нашего знакомства, был такой эпизод. Вернувшегося с войны боевого офицера никуда не брали. Быть челноком на местной барахолке он не захотел. В итоге пошёл охранником на фирму. Вот только оказалось, что фирма была лишь крышей, и по факту он защищал одного из самых крутых региональных авторитетов. Проработал он там, впрочем, не долго. В начальника Ромы стреляют из калашникова конкуренты; коллеги по охране благополучно разбегаются. Все, кроме Старикова, который, верный принципам чести, закрывает шефа собой, ловит пять пуль, но спасает ему жизнь.

Короче, после госпиталя он с такой работы уходит, но с тех пор в большом почете у блатных. И я уверен, что в него просто так стрелять не будут. А наши коллеги-конкуренты по левому флангу из КПРФ – в ужасе. Все их руководители выдвигаться отказались, а не выдвигать никого стыдно. Надо кем-то заткнуть амбразуру. И кого ж они находят? Моего помощника из Академгородка – комсомольца Илью Потапова!

Идет он для галочки. Денег у него ни копейки. А кандидат от «Единой России» (то есть – от бандитов) воюет с моим Ромой, которого считает реальным конкурентом. И даже дает денег Илье – типа напечатай листовку от себя, лишь бы у Старикова голоса оттянуть. Но на беду ЕР, за неделю до выборов происходит авария на местной ТЭЦ. И в городе на сутки отключают тепло. А это – Сибирь! Избирателей это бесит и пугает. И единороссов они прокатывают. Впрочем, Рому, оболганного всеми возможными региональными СМИ на бандитские деньги – тоже. Мятник идёт к КПРФ. И Илью, который не вёл кампанию и выпустил одну листовку тиражом аж в пять тысяч экземпляров, избирают мэром… Сюжет добротной американской комедии, в общем.

Но на нашей почве конец фильма выходит плохим. Парень честный, в ЕР не вступает, на сделки с властью не идет. Я его призываю взять к себе Старикова для защиты от бандюганов, но руководство партии ему это категорически запрещает. Итог – через два-три месяца ему подкидывают денег. Лично председатель комитета облсовета по борьбе с коррупцией, представитель тех самых кругов, естественно – единоросс. Объявляют, что это взятка, берут «с поличным» и шлют на 10 лет строгого режима. И он сидит. Так коррумпированная система поступает с теми редкими людьми, что не хотят «брать всё, что позволяет должность». Чья мотивация – благо народа.

9.

С этой бедой контрастирует другой коррупционный сюжет. Связанный снова со Штатами. 

Как-то в городе Екатеринбурге я веду депутатский прием населения. Была у меня такая традиция – периодически встречаться с гражданами вне пределов своего округа. Приходят два уральских пацана полублатного вида: широкие плечи, короткая стрижка, золотые цепи, в общем – ребята чисто конкретные. Не представляются, а берут сразу быка за рога: 

– Слышь депутат, говорят, ты в Америке бываешь?

– Бываю, – уклончиво отвечаю я. Мало ли что. – А с кем, простите, имею честь?..

– Да ты не ссы, строители мы. Дома строим, врубаешь? – доходчиво объяснил тот, что повыше.

– Эээ… понятно. Дело хорошее, конечно! – решил я поддержать национальный бизнес. — А Америка при чем?

– Ну тут такое дело… – перехватил инициативу его напарник. – Мы тут в Майами дом построили. Крутой. Короче, в первой линии на океане. Практически Трамп Тауэр-х…яуер. В ох… ну в общем, в очень хорошем районе. Высокий!

Посетители явно гордились своей работой.

– Так. Ну а я-то чем могу? – я, грешным делом, уже решил, что они мне решили предложить там квартиру купить. Бывало в моей практике и такое. Но реальность, как это часто бывает на Урале, превзошла все ожидания.

– Ты прикинь, там ураган такой! Он как расху… налетел в общем, всё кругом снес, а дом наш, сука, стоит!

Я понял, что логика ускользает. Вроде же радоваться надо, а для них эта ситуация явно была проблемой.

– Мы ж строим как для себя, ну как у нас тут, в Ёбурге! – этот подход был мне понятен. Изящная белая часовенка в память о безвременно покинувшем этот мир строителе, что построил в уральской столице дом на противоположных принципах, аккуратно виднелась в окне партийного офиса. Но проблема моих визитеров всё равно пока скрывалась за туманом строительных страстей.

– Ну вот он и стоит! А к нам приходят местные пацаны, да и говорят: сносите на… совсем. Из-за того, что он у вас стоит, нам страховку не платят. 

Это тоже было верно. Американцы обычно свои дома строят в режиме декораций для голливудских фильмов – чтобы разваливались, когда Терминатор их толкнет своей железной дланью. Благо климат позволяет.

– Короче, слышь, депутат, такое дело. Они конкретно подъехали к местному мэру, занесли ему бабла, и он теперь не подписывает нам акт сдачи здания в эксплуатацию! То есть дом стоит, а селить в него мы никого не можем. А эти же блатные, они такие на измене все: сносите, говорят, все получаем страховку и ништяк. А как мы его снесем? Они-то хлипко строят, а мы реально так построили. Давай, помогай! Мы отблагодарим там, не ссы!

– Мужики, – говорю, – я бы помог. Да как? Мэр-то их. А депутат я – российский…

– Чо, совсем никак? – спрашивают.

– Совсем. Тут с их конгрессменами вам надо!

– Вот ведь вилы! – говорят. – Мы с этими, как их, конгрессменами, терли уже. Да мутные они какие-то, шифруются! Ты вроде нормальный. Ну попробуй там, а?..

За сим мы расстались.

Через какое-то время по делам приезжаю во Флориду, интересуюсь: что за мэр? Мне рассказывают много историй: абсолютно российский по стилю человек, вконец отмороженный и действительно полностью на содержании кубинской мафии. 

История на этом не закончилась. Мэра этого в итоге таки посадили. Он отсидел два года, вышел, и… вновь избрался мэром. Уральских строителей, правда, я по объективным причинам после 2014го из вида потерял. Надеюсь, они решили свой вопрос.

То есть коррупция есть везде. Разница лишь в отношении к ней.

В Штатах относятся, как к проблеме, и борются. А в России – как к способу управления, и культивируют. Поэтому наши депутаты и чиновники видят во власти дойную корову, а на Западе – трамплин к большим деньгам. И в этом – большая разница.

10.

На чем стоит представительная демократия? На трех китах: власти судебной, исполнительной и законодательной. 

Законодательная власть в Штатах – федеральный Конгресс и конгрессы штатов, в Британии – Парламент, во Франции – Национальная Ассамблея, а в России – Государственная Дума и законодательные собрания регионов. Как не назови – по сути они всюду профессиональные посредники. Общество говорит им: мы доверяем вам принятие законов от нашего лица, и согласны по ним жить. И они их принимают. В идеале, если избирателей они не удовлетворяют, их больше не избирают. В реальной жизни увидеть качество работы своих представителей очень сложно. Поэтому куча дармоедов сидит там столько, сколько у них хватает денег и связей оплачивать своё переизбрание.

В условиях прямой демократии, когда любой вопрос можно задать напрямую, нужда в посредниках отпадает. Каждый может решить его лично. Поэтому

я – за прямую демократию.

И считаю, что феномен депутатов отомрет. А вместе с ним, и их виды.

С исполнительной властью сложнее. Но об этом чуть позже. 

Неприкосновенность. Один из самых сильных. Пойдите – найдите в России бизнесмена, хоть малого, хоть крупного – который бы не нарушал закон. Малым в Думу пути нет, а крупные знают: законы пишут так, чтоб они их неизбежно нарушали. Поэтому бизнесмен хочет иметь время на бегство из страны. Такую возможность ему дает иммунитет.

Статус. Бизнесмены, которые не депутаты, решают важные вопросы, записываясь на прием к министру – и смиренно ждут встречи. Не дождавшись – просят, чтобы их приняли. Для бизнесмена-депутата двери открыты. Он с министрами на «ты». Он президента видит. Его в Кремль приглашают. Ему сияют ВИП-залы, гаишники берут под козырек… А пожилым депутатам КПРФ к тому же важна депутатская пенсия и поликлиника.

Возможность «решать вопросы». Для всех разные. Для большинства – денежные. Для некоторых (да, есть и такие, несмотря ни на что) – вопросы избирателей. У депутата два рабочих рычага: первый – внесение законов; второй – запросы и обращения. Каждый решенный вопрос чего-то стоит. И не обязательно – денег. Порой хорошее отношение важней. Оно открывает путь к взаимовыгодным делам. Скажем, кто-то строит дороги. И у вас с ним хорошие отношения. А ему нужен закон о платных автострадах. К кому он идет? К тебе. Ты лоббируешь его закон. А он в ответ помогает тебе заработать вне Думы. 

Это я перехожу к видам депутатов…

2.

Итак – лоббисты. Бизнес идёт в Думу лоббировать нужное ему законодательство. Сначала, пока вопросы редки – хороших отношений достаточно. Подкормил друга, решил, да и забыл. Но аппетит приходит во время еды. Раз можно зарабатывать через близость к кормушке, зачем кого-то кормить, если можно забрать кормушку целиком? Тогда бизнес проводит в Думу своего человека. И тот лоббирует всё, что велят. Иногда, когда закон принят, ему говорят: «до свидания, ты выполнил задачу, молодец». Он пишет заявление по собственному желанию и уходит. А через две недели выигрывает тендер на четыре миллиарда рублей. И ещё один – на семь с половиной. И счастлив. Потому что деньги, вложенные в попадание в Думу, полностью отбил. Но депутатов-лоббистов не очень много.

Средний бизнес. Этот вид распространен – предприниматели из регионов. Им нужно развиваться, но это возможно только под крылом власти. Статус и иммунитет для них – важный шаг вперед. Но главное – теперь они сами – крыло. 

Чиновники, всегда готовые служить винтиками в машине госуправления – их множество. Нередко сперва они и не думают становиться депутатами. Выбор на них падает вдруг и не всегда зависит от их желаний. Чиновника вызывает губернатор: «со следующего месяца ты – депутат». Он соглашается. Как и положено винтику, такой депутат не имеет своего мнения. Или надежно его скрывает. Вообще, собственное мнение не только в Думе, но и в парламентах разных стран – большая роскошь. её могут позволить себе только политики. То есть те, чье дело не бизнес, не бюрократия, а политика.

Политики. Их очень мало. Когда я был депутатом, их было человек двадцать из четырехсот пятидесяти. В «проклятые девяностые» – больше половины. Сейчас – трудно назвать больше пяти.

Казаться хотя бы самому себе хорошим, властным и не винтиком – тайное желание каждого депутата. Но реальный расклад таков: 10% – чистые лоббисты (знаю одного, что за весь свой срок появился в Думе два раза, но дал 10 млн. долларов в федеральный фонд партии, и региону, от которого прошёл в Думу – ещё 10). 80% – винтики (их – трансляторов чужих мнений и исполнителей чужих решений – большинство). И ещё 10% – политики, имеющие своё мнение (их в Думе очень не любят и ругают. И не только потому, что завидуют).

3.

Но попытаемся понять мотив депутатов: кому они лояльны? И почему? 

Для сравнения снова возьмем Штаты. Вы, конечно, обратили внимание, что я часто привожу примеры из разных областей жизни США. И что делаю я это не зря. 

Но не потому, что очарован Америкой. Отнюдь – Европа, например, более комфортное и справедливо устроенное место для жизни. Но я убеждён, что умным (а мы, русские, умные, правда?) учиться надо не на успехах, а на ошибках. И потом: я заметил, что американцы очень любят давать другим советы, и содержат огромную систему некоммерческих организаций по всему миру, которые этими занимаются, но при этом сами часто поступают по-другому. Поэтому разобраться, как же на самом деле работает система, которую часто всем ставят в пример – крайне полезно для того, чтобы выстроить свою.

Мое понимание американской политики, по мере приобретения нового опыта работы с политиками и избирательными кампаниями, проходило ряд этапов и сильно менялось. И я не претендую на то, что сейчас оно окончательное. Но про его развитие нужно сказать. 

Когда я был пионером, нас учили, что в Америке бал правит капитал. И в этом смысле все политики одинаково буржуазные. А значит разница между ними не столь важна. И вот я взрослею, еду в Штаты, интересуюсь темой всерьез и разбираюсь, что к чему. И американская политика на первый взгляд выглядит совсем по-другому – демократичной, основанной на идейных принципах, открытой и конкурентной… 

Один из пиков очарования приходится на момент, когда по моей просьбе в 2004м небольшой группе россиян Госдепартамент организовал встречи в американском центризбиркоме и штаб-квартирах Демократической и Республиканской партий, а также устроил диспуты с профессорами политологии и социологии, чтобы те подробно и технологично объяснили, как работает тамошняя избирательная система. 

Некоторые из этих встреч стали вызовом нашим визави. Не потому, что мы из России, а потому, что с нами был председатель Владивостокского избиркома. Того самого, что десять лет подсчитывал голоса в нескончаемой мыльной опере дальневосточных выборов в 1990х. Виктор Черепков против мафии, мафия против мафии, Евгений Наздратенко против Виктора Черепкова, мафия против Виктора Черепкова и Евгения Наздратенко, вновь мафия против мафии, Виктор Черепков с мафией против ктулху и Бориса Ельцина…  Короче, этот человек про выборы знал всё. И про сотрудников центризбиркома США и местных комиссий говорит: это дети, им надо с красно-голубыми бантами за ручку ходить. 

Они объявляют: обойти нашу систему невозможно. Она гарантирует точный и честный подсчет голосов. И тут встает гость из солнечного Владивостока и, приводя примеры, спрашивает: а если сделать вот так? Или – так? Или – эдак? Детали его вопросов не важны, важно, что в ответ он слышит изумленное мычанье. И видит удивленные лица. Ответов у них нет. Я его толкаю в бок: «смотри, сейчас научишь»!  

Мне это напоминает анекдот про ядреных сибирских мужиков. Они покупают бензопилу и пилят маленькое дерево. Потом – дерево побольше. Потом – ещё больше. И впрямь – пилит – изумляются ядреные сибирские мужики, берут железяку и трррресь – пила ломается. Ага-а-а! – говорят ядреные сибирские мужики. 

И так – всякий раз на каждой встрече: Ага! – говорит опытный гость. Но именно глубокое непонимание его аргументов сотрудниками американских избиркомов меня убеждает, что

в Штатах политическая система работает.

И работает хорошо.

А потом я понимаю: хорошо-то – хорошо. Но как в другом анекдоте про истинных джентльменов. Которые карты никогда не показывают, попросить их об этом нельзя, вот карта им и прет. 

Избирательные комиссии в Штатах хорошо сбалансированы. В них поровну членов от партий. Они следят друг за другом, и захватить контроль над комиссией нельзя. В этом их принципиальное отличие от российских. 

Но можно манипулировать голосами. В ряде штатов принят способ голосования, когда избиратели пробивают дырочки нужном месте в особой карте. Как тут гарантировать честный подсчет? Не известно. Или – непрозрачное программное обеспечение. При пересчетах голосов данные электронных подсчетов очень часто расходятся с данными ручных. 

Классический пример – пересчет голосов во Флориде после выборов Джорджа Буша и Альберта Гора в 2000 году. Он подтвердил победу Буша, но с другим счетом, чем тот, что был до пересчета. Памятен и скандал 2020 года на демократических праймериз в штате Айова, когда во время подсчета голосов произошел сбой в работе приложения для смартфонов, который использовали многие избиратели. Да и вообще номинация Хиллари Клинтон на выборах в 2016 году до сих пор вызывает много споров – честно ли она победила на внутрипартийных выборах своего оппонента Берни Сандерса? 

Такие случаи заставляют более трезво относиться к американской избирательной системе. Но не нарушают общей картины, как я её вижу. 

4.

Но вернемся к тому, на кого работают те, кто проходит горнило выборов. 

В США, как и 

всюду, где есть представительная демократия,

де-факто действует имущественный ценз –

если у тебя нет денег, ты не можешь провести избирательную компанию. При этом в Штатах нет олигархата в нашем понимании. Помню спор с Борисом Березовским, который с многозначительным видом бывалого человека говорил полушепотом, что «надо понимать: в Америке есть несколько семей которые всем правят». А я ему говорил, что это смешно, потому что я вижу: семей, которые всем правят, там нет. Правда, там есть семьи, которые очень интересуются политикой и крупно спонсируют политические партии. 

Например, семья Кохов – крупный спонсор Республиканской партии, имеет очень большое влияние на её политику. А есть семья Стайеров – весомый донор демократов. Том Стайер в 2020 году собирался баллотироваться в президенты от демократов, а Дэвид Кох в 1989м, как вице-президент, баллотировался от Либертарианской партии. При этом и Кохи, и Стайеры, имея миллиардные состояния и являясь крупными политическими инвесторами – вовсе не богатейшие люди Америки. И отнюдь не являются олигархами, диктующими свою волю системе. Это в США невозможно. Просто потому, что желающих настолько много, что ни у кого это не может получиться – конкуренты затопчут.

Система настроена на то, чтобы уравновешивать влияние партий и устранять перекосы, способные дать одной из политических групп и организаций слишком большое преимущество. Для этого придумана «коллегия выборщиков», задача которой в ходе выборов президента – более или менее уравновешивать возможности и разных штатов, и главных партий. 

Число выборщиков от каждого штата, равно числу представляющих его членов Конгресса Каждый штат представляют два сенатора и минимум один член Палаты представителей – то есть в общей сложности минимум трое. То есть даже самый маленький штат имеет трех выборщиков. Это дает больше голосов малым штатам, чаще тяготеющим к республиканцам. Поэтому, хоть демократы и имеют демографическое преимущество (за них большие города и побережья, где живет больше людей), шансы партий примерно уравниваются. Отсюда – довольно исправное чередование республиканских и демократических президентов. Иначе были бы, в основном, демократы. 

Другая процедура, помогающая партиям поддерживать эффективную обратную связь с гражданами – регистрация избирателей. Как правило, приезжая куда-то или достигая совершеннолетия, американец встает в своем избирательном округе на учет либо как избиратель, голосующий за республиканцев, либо за демократов, или же – как не определившийся («независимый»). Такая регистрация не обязывает никого голосовать определенным способом, но дает сигнал, за кого он с высокой степенью вероятности проголосует. Статистика показывает: примерно 40% американцев зарегистрированы как сторонники республиканцев, 40% – как сторонники демократов, и 20 – как независимые. 

Когда кандидат баллотируется, ему в избиркоме дают списки избирателей. Это позволяет целенаправленно вести компанию. Если он демократ – не тратить время на республиканцев, не слать им спам и не стучать в двери. Их для него нет. И демократов не надо специально агитировать в ходе кампании, а лишь обзвонить в день выборов: вы не забыли проголосовать? И довести до избирательных участков. А агитировать надо исключительно независимых – swing votes*** с английского «качающиеся голоса»***. 

Это демократизирует выборы. Любой зарегистрированный избиратель, желающий стать, скажем – мэром, шерифом или конгрессменом штата, сообщает в избирком: я хочу баллотироваться от такой-то партии. Ему при этом не нужно согласие самой этой партии! Государство за свой счет проводит праймериз, он в них участвует (как республиканец, или демократ, или представитель другой силы – их в Америке, на самом деле, вопреки стереотипам достаточно много), а сторонники партии сами решают, кого они хотят видеть в бюллетене, как своего кандидата. 

5.

Подобная система сильно снижает барьер для формального выдвижения, и не дает партиям выдвигать только своих функционеров. А в России, например, КПРФ или «Справедливая Россия» сперва должны согласиться с тем, что ты от неё баллотируешься. Партийный босс посмотрит на тебя пристально и спросит: «ну и чем ты мне лично будешь полезен?» Вот и приходят в партии безликие лоялисты. А так ты бы просто пришел и сказал: я, например – коммунист, и избираюсь от коммунистов. И партия, если она называет себя коммунистической, не смогла бы тебе помешать. 

В этом смысле моё избрание в Думу – лучший тому пример.

Я вообще-то собирался стать депутатом ещё в 2003м году. Меня никогда не привлекала парламентская деятельность – она в России просуществовала с 1989***В этом году был избран Съезд народных депутатов СССР*** по 1993 год, была расстреляна при полной поддержке либеральной общественности из танков, и далее лишь деградировала и вырождалась по инерции, подталкиваемая из Кремля и с Лубянки. Однако статус депутата по-прежнему был весьма важным. Красная корочка открывала многие двери, привлекала внимание СМИ, в общем – была билетом в политику.

С 2002 года я активно занимался трансформацией КПРФ, и насчет депутатства даже сильно не беспокоился, считая это само собой разумеющимся. Оно так и получилось бы, но начавшееся летом 2003го «дело ЮКОСа» напугало партийных бюрократов – и они дрожащими руками вычеркнули меня из предвыборных списков.

Я, конечно, огорчился, но не очень. Не случилось в этот раз, есть опасность для коллектива в целом – значит, надо проявить командные качества, подождать, в следующий раз все будет нормально. Однако оказалось, что бюрократия так не работает – и получив уступку один раз, она воспринимает это как сигнал, и начинает преследование. В общем, к 2005 году я в партии был заклеймен как «неотроцкист», и политические перспективы в ней были туманными. Как, впрочем, и весь процесс обновления и модернизации всего её политического механизма.

Мы с моим тогдашним главным политическим партнером и единомышленником Борисом Кагарлицким все чаще задумывались о собственном партийном проекте, который мог бы объединить левые и профсоюзные структуры в России. Но понимали, что без серьезной финансовой базы это сделать было невозможно. А любую попытку найти ресурсы блокировал Кремль и люди в погонах, последовательно выбивавшие у меня любые виды заработка. Нужна была какая-то крыша, которая бы позволила перейти в контрнаступление.

И вот одним погожим летним деньком Борис стремительно вбежал в наш офис на Газетном переулке. Наш в доску левый и радикально оппозиционный Институт проблем глобализации коварно притаился там, где измену не ждали: в недрах здания неолиберального Института Гайдара строго напротив московского главка МВД, и все стратегические вопросы мы решали именно в нем. 

– Илья, собирайся! Мы идем встречаться с Вячиком…

– С каким мячиком??? – не понял я.

– Не с мячиком, а с Вячиком! Сейчас подъедет Игрунов, разговор есть.

Вячеслав Игрунов – для всех друзей Вячик – был легендой российской политики*** Вячесла́в Влади́мирович Игруно́в (род. 28 октября 1948 года) — российский политический деятель, участник диссидентского движения в СССР. Депутат Государственной думы РФ I-III созывов от партии «Яблоко». Занимается политической деятельностью с 1965 года. Организатор нелегального марксистского кружка, в котором обсуждались вопросы преобразования советского общества. Создал уникальную библиотеку неподцензурной литературы в Одессе, с группой единомышленников собирая туда произведения классиков начала века, запрещённые книги советских и эмигрантских писателей, а также самиздат. Библиотека к концу 1970-х годов функционировала в дюжине городов СССР (в ней заказывали книги жители Москвы, Ленинграда, Риги, Киева) и имела два небольших филиала – в Запорожье и Новосибирске. 1 марта 1975 года был арестован по обвинению «в хранении, изготовлении и распространении клеветнических материалов о советском общественном и государственном строе». Отказался участвовать в следствии. Большую роль в том, что Игрунов не был отправлен в спецпсихбольницу и затем относительно быстро освобождён, сыграла широкая огласка его дела на Западе, активность А. Д. Сахарова, Н. Е. Горбаневской и ряда других деятелей правозащитного движения. В 1987 году был одним из инициаторов создания общества «Мемориал». Основатель и участник нескольких политических клубов – КСИ (Клуба социальных инициатив – в то время первого реально действующего политического клуба Москвы), «Перестройка», «Перестройка-88». В 1988 году участвовал в работе Оргкомитета Московского народного фронта. В октябре 1993 года один из создателей блока «Яблоко». В 1995-2001 годах входил в состав бюро Центрального совета, возглавлял комиссию по партстроительству и работе с региональными организациями. В 1996-2000 годах был заместителем председателя «Яблока». Возглавлял московскую организацию «Яблока». Осенью 2001 года вышел из «Яблока», заявив, что партия превратилась в «команду обслуживания несостоявшихся амбиций одного человека» (имелся в виду Г. А. Явлинский). В 2002-2007 гг. – председатель партии СЛОН («Союз людей за образование и науку»). 20 октября 2007 года избран заместителем председателя Общероссийского общественного движения «Союз социал-демократов». Директор Института гуманитарно-политических исследований (ИГПИ).***. Когда-то главный орговик «Яблока», фактически выстроивший эту партию, долгое время лидер его левого крыла, диссидент со стажем, трижды депутат Госдумы, поссорившийся с Григорием Явлинским, на момент описываемых событий возглавлял небольшую партию со смешным названием СЛОН. Вокруг него вращалось много леволиберальной молодежи и интеллигенции, и объединение с ним сулило значительное усиление нашей позиции.

Мы спустились в находившее в нашем здании FAQ-café, модное заведение, принадлежащее моему хорошему другу, известному хай-тек предпринимателю Давиду Яну. Оно было подпольем в прямом смысле слова – наш с Борисом излюбленный столик находился в подвале, и к нему надо было протискиваться мимо каких-то труб и изогнутых стен. Зато там можно было говорить без свидетелей и жучков.

Мы только успели заказать чай, как Кагарлицкий толкнул меня в бок. Через подвальный лабиринт к нам пробирался немолодой человек с горящими глазами и всклокоченной седой шевелюрой, больше всего напоминавший безумного профессора из голливудского фильма. Это и был Вячик.

– Здравствуйте, друзья! – торопливо поздоровался он. – Давайте сразу к делу!

– Может, чайку? – осторожно поинтересовался я. В FAQ-café давали совершенно необычный травяной чай, который наливали в литровые пивные кружки. Обычно он обезоруживал любого самого целеустремленного собеседника, настраивая его на мирный лад.

Вячик нетерпеливо отмахнулся.

– Не время, коллеги! Вы и так уже много времени потеряли!

Этот тезис меня удивил… Но Игрунов продолжал:

– Вы разве не видите, какой сейчас момент?

– Переломный, как обычно… — съязвил Кагарлицкий.

– Вот именно, что переломный! – наш собеседник решил не подхватывать шутку. – Пе-ре-лом-ный! И мы с вами должны этим воспользоваться.

Год действительно был для левых обнадеживающим. Только что отгремели протесты против монетизации льгот, наш Левый фронт вместе с Институтом коллективного действия Карин Клеман поднял большую сеть в стране; мы впервые провели многочисленные летние лагеря актива; на подъеме были альтернативные профсоюзы; в общем, все выглядело так, что официальная левая партия КПРФ теряла свою монополию на этом политическом фланге.

– Сколько вы ещё будете мириться с засильем зюгановщины? Надо же действовать, друзья, разве вы не видите? – перешел в атаку Игрунов.

Я, как обычно, старался быть рассудительным.

– Думаю, нас не надо агитировать за советскую власть. Мы делаем всё, что можем!

– Ой ли? – хитро прищурился Вячик. – Не думаю, что всё! Вам уже давно думать о создании партии!

Партия – это было прекрасно. Я, правда, думал, что неудачи с развитием СЛОНа должны были самого Игрунова несколько охладить от экспериментов в условиях отсутствия денег и медиа, но, судя по всему, это было не так.

– И как же вы себе это представляете? – осведомился я.

– А так, что вы же видите, что с «Родиной» происходит? Эксперимент же сворачивают, ниша освобождается!

Действительно, в Кремле явно признали создание партии «Родина» неудачной попыткой вырастить альтернативных левых. И попыткой далеко не первой – идея двухпартийной системы витала на Старой площади уже давно. ещё в 1995м власти создавали «блок Ивана Рыбкина» — неудачно; заигрывали с Аграрной партией Лапшина-Харитонова; приручали Геннадия Селезнева из КПРФ; устраивали расколы с Семигиным и Глазьевым. Но все время ставка делалась на каких-то номенклатурных людей из прошлого, а в этом деле переиграть Зюганова было реально сложно. Да и вообще это было закономерно – как мог Кремль пойти на создание реальной левой силы? Она же неминуемо бы снесла всю ельцинско-путинскую конструкцию власти. Игрунов не мог этого не понимать.

– Путин хочет «немецкой модели», — продолжил Вячик. – Две сильных партии слева и справа от центра, и две-три небольшие нишевые партии по краям, как в Германии зеленые, либералы и коммунисты. Вы же знаете, что он предлагал Зюганову роль «второй ноги»?

Действительно, в самом начале своего правления Путин встречался с лидером КПРФ и предложил ему переименовать партию в РСДРП, соблазняя его всеми преимуществами дружбы со властью. Зюганов, впрочем, ему не поверил, и отказался выпускать из рук столь надежно кормящий его бренд «коммунистов». И то верно – брежневская застойная державная КПСС была ему куда как стилистически ближе ленинской революционной РСДРП. Другие партии тоже не удалось упорядочить: хотя СПС был рад отведенной ему нише либералов, «Яблоко» отказалось сосредоточиться исключительно на зеленой повестке и Кремлю пришлось удалять их обоих из Думы. Но мысль про большую, современную и системную социал-демократическую силу Путин из головы явно не выбросил, хотя и не видел пока пути её реализации.

– Оно так не работает, — скептически сказал я.

– Не работает, — согласился Вячик, — но Путин этого хочет. А значит, у нас есть возможность выставить кого-то, кому он доверяет, вперед, и реализовать собственный проект!

– И кого же?

– Миронова! – торжествующе огласил свою идею Игрунов.

Мы с Кагарлицким посмотрели друг на друг и неприлично громко засмеялись.

– Друзья, а вот вы зря смеетесь! – Вячик замотал головой. – Во-первых, он по взглядам точно в левом поле, в отличие от единороссов. Во-вторых, он единственный, кто может эту тему подать Путину в обход Суркова. В-третьих, они со своей выхухолью всех расслабили*** «Возродим русского выхухоля!» — такую акцию предложила в 2003м году Партия жизни, возглавляемая спикером Совета федерации Сергеем Мироновым. Под защиту маленького хвостатого зверька была подведена серьезная идеологическая основа: это не просто так, а «системная работа по подготовке социально и экологически ответственных моделей развития». Эта идея принадлежала Николаю Левичеву, соратнику Миронова, который решил взять за образец опыт «семиотической избирательной кампании», изобретенный партией Сильвио Берлускони «Вперед, Италия!». На российской почве идея не прижилась, став поводом для насмешек, преследовавших Миронова всю его политическую карьеру.***, и можно сделать такой организационный блицкриг, когда все не успеют опомниться…

Игрунов продолжил:

– Вы же, Илья, из бизнеса пришли? Вот мы и сделаем то, что никогда в России ещё не было. Слияние нескольких партий. Формально на базе «партии Жизни», а по сути, конечно – это самый слабый элемент. Мы пригласим всех союзников по левому флангу, и сделаем реальную социал-демократическую и даже социалистическую партию. Если будем управлять процессом слияния – получим большое влияние на результат!

Я начал понимать его мысль. В ней что-то было привлекающе авантюрное. Мы накидали список возможных союзников. В нем был, помимо игруновского СЛОНа и наших структур, ещё СЕПР Селезнева-Подберезкина, блок Ивана Рыбкина, и вошедшая в жесткий конфликт с Кремлем Партия Пенсионеров Валерия Гартунга.

– Илья, вы же умеете писать докладные записки, правда? – полуутвердительно, полувопросительно сказал Игрунов. – Давайте, напишите на пару страничек концепцию. Я её отнесу Миронову, без указания авторства, чтобы не напугать там никого. Он быстренько её согласует с Путиным – и мы с вами все сделаем! И поговорите ещё с Бароном – он там вроде влияние имеет, а вы с ним дружите…*** Леони́д Ио́сифович Баро́н — российский экономический и политический деятель, правительственный эксперт по вопросам экономики, кандидат экономических наук. Автор более 40 научных работ. Соратник Миронова в созданной им «Партии жизни», где Леонида Барона называли «экономическим идеологом» партии. Убит в ходе ограбления в Москве 5 февраля 2009, похоронен на Троекуровском кладбище.***

На том и порешили. Тем же вечером я накидал концепцию формирования объединенной социал-демократической партии, которую Вячик передал Миронову. Наступила длительная пауза, в течение которой ничего не происходило. Мы все решили, что дело не выгорело, и идея не получила движения. Однако через год, неожиданно для всех нас, произошло именно то, о чем я тогда написал – четыре партии объявили о своем объединении для создания единой социал-демократической партии «Справедливая Россия». Только вот СЛОНа и Рыбкина там не было; зато была парламентская «Родина». Наш круг заговорщиков к процессу создания СР приглашен не был. Я к этой партии присоединился лишь год спустя благодаря Леониду Рейману.

Интересно, как повернулась судьба позже. В начале 2006 года, не дождавшись реакции на наши идеи, Борис решил встретиться с другим нашим общим приятелем, стремившимся к созданию современной левой партии – Маратом Гельманом. Тот уже предпринимал подобную попытку в 2003м году, создав с Сергеем Глазьевым по благословению Администрации президента блок «Товарищ», трансформировавшийся на выборах в партию «Родина». Однако Сурков не дал этому проекту вырасти, десантировав в его руководство Дмитрия Рогозина, который быстро отжал от руля и Гельмана, и Глазьева, уведя всю структуру в сторону национализма (потом, правда, и он поссорился с Кремлем, что привело к кризису и уничтожению партии). 

Марат посоветовал Борису захватить нишу левой партии явочным порядком, начав войну с КПРФ. Кагарлицкий, несмотря на мой запрет, написал доклад «Штормовое предупреждение» о коррупции в оппозиции – о продаже мест в избирательных списках и сотрудничестве Зюганова с олигархами. Суркову это, разумеется, очень понравилось. Он убивал двух зайцев одним выстрелом – вся моя команда, занимавшаяся модернизацией КПРФ, оказалась скомпрометированной в глазах партийного руководства, «Левый фронт» объявлен пятой колонной; а кремлевские пропагандисты получили «доказательства» продажности оппозиции. С Борисом пришлось расстаться, но поправить уже ничего было нельзя.

Кагарлицкий поторопился: высказанную нами идею, как оказалось позже, взял на вооружение близкий соратник Сергея Миронова Николай Левичев. Он её доработал, предложив включить в блок ту самую «Родину». Миронов через голову Суркова летом 2006го встретился с Путиным, получил его разрешение, и создал таким образом, вопреки позиции Администрации, партию «Справедливая Россия», которая на какое-то время действительно стала глотком свободы в душной атмосфере российской политики. По иронии судьбы, через десять лет круг замкнулся – я уже был в эмиграции, «Левый фронт» восстановил отношения с КПРФ, а Кагарлицкий начал работать с Мироновым, пытаясь восстановить изрядно к тому времени потускневший образ эсеров. Но было уже поздно…

Продолжение следует…

Судя по цифрам, даже иные члены партий (а их в стране миллиона 3-4 как минимум) не доверяют партиям в целом. 

Зачем нужны партии? Изначально – как организации, выстраивающее систему политических дискуссий, сплочения вокруг себя граждан и агитации за выработанные на этих дискуссиях взгляды, формирование управленческой команды и привод её к власти. 

Методы этого прихода вторичны, Большинство идёт через выборы, но сколько в истории было партий, которые взяли власть в результате переворота или даже победив в партизанской войне! Их организационная структура может быть массовой, построенной на любителях-волонтерах (для выборов) или же состоять из профессионалов-революционеров-боевиков. Но у всех настоящих партий есть одно общее – они представляют определенную социальную группу и предлагают людям определенное видение будущего. Чтобы человек легко разобрался – свой или чужой; все такие, как я (в моем регионе, моего возраста, на моем предприятии, моей национальности, наконец), за эту партию – значит, и я за нее. 

А сейчас партии – это чистые бренды. Чтоб избиратель не думал на избирательных участках, выбирал по номеру, сокращению или картинке. Идеи не имеют значения – сегодня они одни, завтра совсем другие, зачастую противоположные прежним. Сколько у них членов имеет значение только для пропагандистских роликов по телевизору в стиле «за нами миллионы». Часто кто и за что в партии отвечает, не знают даже её активисты. Спросите у рядовых единороссов (если, конечно, сможете их найти), кто с юридической точки зрения глава их партии? Кто за что отвечает в руководстве? В чем суть программы, кроме «поддержки Путина»? Думаю, ответов не будет. Тем более что их и нет – одна видимость.

2.

Максимально честная партийная структура, на мой взгляд, создана в Соединенных Штатах. Когда-то и там партии по принципу своего построения были похожи на наши, и тоже были партийные вожди. Вопреки стереотипам, в Америке не две, а 63 политических партии (тех, что участвуют в выборах, и ещё несколько десятков политических организаций, называющих себя партиями, но не выдвигающих кандидатов). И президенты тоже не всегда были демократами и республиканцами (хотя с середины XIX века именно они делят высший пост в стране). Но на уровне штатов и тем более на местном уровне есть много депутатов и избранных руководителей от «третьих» партий. Самая большая – Либертарианская. Есть партии с курьезными названиями, например – «Партия Квартплаты, что чертовски высока». Но уже давно две главные*** *** – демократы и республиканцы – отказались от таких глупостей, как партийное строительство и членство. А оставили небольшие аппараты на федеральном уровне и на уровне штатов. Все, кто хочет участвовать в политике – то есть в выборах – регистрируются на избирательных участках, как сторонники одной из партий, либо как неопределившиеся.*** За американцами, в отличие от россиян, никто не бегает, заставляя голосовать. Более того, если человек хочет проголосовать, то (поскольку института прописки нет) он должен заранее прийти на участок и зарегистрироваться как избиратель. Без этого голосовать ему не дадут, даже если он гражданин.*** Весь ХХ век получалось так, что в среднем 40% говорили о себе, как о демократах, 40% – как о республиканцах, и 20% либо записывались в сторонники малых партий, либо в независимые. В последнее время, впрочем, картину составляют три равных группы. 

Ничто не мешает стороннику, например, республиканцев голосовать за кандидата-демократа, но регистрация позволяет гражданину взаимодействовать с партийной структурой – если он не против. Списки сторонников доступны партиям и их кандидатам. Это чертовски удобно: никто не тратит время и деньги на агитацию во вражеском лагере. Все стараются убедить в своей правоте неопределившихся, и обеспечить явку «своих».

Об этой и о других чертах американской избирательной системы, например, о выдвижении кандидатов на должности, мы ещё поговорим. Подход американцев к выборам – самый щадящий нервы и самый рациональный из всех мне известных.

Только избиратель, его желание и его выбор

должны стоять во главе угла всех решений,

принимаемых в ходе голосования. Избранный кандидат должен представлять не партию и её функционеров, не спонсоров и друзей – а избирателей, которые сначала согласились, что он должен баллотироваться, а потом за него проголосовали*** Тут есть важный этический вопрос: представляет ли кандидат от избирательного округа интересы всех его жителей или только тех, кто за него голосовал?  Мой ответ такой: мажоритарный депутат, когда он один представляет территорию, равно как и губернатор, и президент, не имеет права отделять своих сторонников от всех остальных. Напротив, политик, прошедший по партийным спискам, когда от одной территории избрано несколько представителей, вполне может работать только со сторонниками партии, укрепляя и помогая именно своей социальной группе, т.к. она в целом конкурирует за свои интересы с остальными.***. 

В Штатах связь избранного кандидата с его избирателями регулируется не только принципом выдвижения кандидатов, но и сроками полномочий. Конгрессмена (аналог нашего депутата) избирают на два года, и живет он в режиме непрерывной избирательной кампании. Он должен буквально при каждом нажатии кнопки думать, как его оценят избиратели. Сенатора, напротив, избирают на шесть лет, и он может себе позволить думать о стратегии и принимать, в том числе, непопулярные решения. Наконец, большинство чиновников исполнительной власти избирают на четыре года, и тут в решениях важно соблюдать баланс между сиюминутным и долгосрочным. 

Главный недостаток американской системы – отличия между республиканцами и демократами – сейчас ощущаются не на рациональном уровне, а на эстетически-эмоциональном. Хотя общее различие осталось: республиканцы – это правый центр, а демократы – левый, но оскудение официальных политических красок в Штатах бросается в глаза (при том, что в обществе, напротив, нарастает радикализация мнений). Отсутствие единых центров принятия решений (только узкие специалисты могут назвать имена председателей двух главных партий) ведет к тому, что каждый новый кандидат в президенты дергает всю структуру резко в свою сторону, стараясь угодить недовольным избирателем. Сейчас часто не партии предлагают кандидатов, а кандидаты подбирают себе партию. Рядовые граждане теряют ощущение, что у них есть политическое представительство, и начинают вести себя безответственно при выборе. Это ведет к бунтам против системы, появлению то неоконсерваторов, то «движения чаепития»***Крайне правое, либертарианское течение в Республиканской партии США***, то Трампа. 

Опыт учит: эти крайности постепенно перемалывает умеренное большинство, и возвращает всё на круги своя. Но будет ли так с Трампом и его наследием? Учитывая его аналогов, правых популистов и конспирологов по всему миру – большой вопрос.

3.

Поэтому, если смотреть на опыт США как на возможный образец, то можно принять его очевидные плюсы, но в целом надо подойти аккуратно и вдумчиво:

Во-первых, партий должно быть мало (в каждом голосовании – не более 5-7). Если их много, избиратель теряется и утрачивает доверие к системе в целом. Когда я был в Думе, то предлагал решить вопрос через механизм естественного фильтра: сделать регистрацию партий уведомительной, т.е. снять все существующие ограничения, но новым структурам разрешать участие только в муниципальных выборах там, где у партии есть ячейки. Получили мандат – добились права участвовать в выборах в регионе. Получили хоть один мандат на них – добро пожаловать на федеральные. Так не политики и бюрократы будут определять, кого пускать на выборы, а кого – нет, а избиратели.

Во-вторых, партии должны быть открыты к участию внешних кандидатов через поддержанные государством праймериз. Но должен действовать принцип императивного мандата, т.е. партии нужно право обязать депутата следовать общей позиции. Если ты избран по её списку, и её фракция решила голосовать определенным образом, а ты не хочешь – слагай мандат. 

В-третьих, нижнюю палату парламента (Думу) надо избирать на короткие сроки по партийным спискам. А верхнюю (Совет федерации) – по двухмандатным округам, на длительный срок. Двухмандатные округа нужны, чтобы на переходный период гарантировать оппозиции весомое представительство в парламенте, ведь при такой системе с высокой вероятностью одно место уйдёт партии власти, а второе – её оппонентам.

Я часто слышу, что не надо городить огород, некоторые даже шутят, что «больше одной партии народ не прокормит». Думаю, если партия – КПСС или «Единая Россия», состоящие из чиновников, то и одной многовато. А если партия – как в Германии, Франции или Великобритании, или как у нас в России была РСДРП или партия эсеров – то таких должно обязательно быть несколько, чтобы ни один чиновник не смел расслабиться и забронзоветь, чтобы ему в затылок всегда дышали конкуренты.

4.

Кстати, я убеждён, что 

спусковым крючком сталинских репрессий в СССР

было ограничение многопартийности.

Такое решение, учитывая ситуацию гражданской войны, понять можно. Но монополия большевиков на власть сохранилась и после победы. А как в этой ситуации можно побудить госаппарат и глав госпредприятий опасаться за свою судьбу и своё кресло? В нормальной ситуации это делает политическая конкуренция; а в её отсутствие – систематические репрессии, когда под разными предлогами «чистят» не справившихся, объявляя вредителями и шпионами. Думаю, политическая задача (говорят, Сталин боялся соперничества) была вторична. Какое соперничество при культе личности?

Это ещё раз показывает: нужно дать возможность людям создавать любую партию снизу. И гарантировать невозможность её сращивания с государственным аппаратом. Кремлевским политическим менеджерам надо с этим смириться. И пройти между двух равно пагубных соблазнов: созданием нескольких марионеточных структур (их всё равно не удастся сделать одинаково сильными, партия власти может быть только одна); и лицемерной имитацией невмешательства, когда специально отобранным людям идут невидимые гражданам преференции, а другие остаются без денег и СМИ, и всегда проигрывают – конечно, по чисто «объективным» причинам. 

Бюрократам всегда надо отчитаться перед начальством и сохранить свою власть – эта задача приоритетнее любых долгосрочных устремлений выстроить надежную политическую систему. И на создание нормальных партий, должна быть железная воля на уровне первого лица страны. Которое должно не только запрещать управлять политическими игроками, но и жестко карать такие попытки своих соратников. Только так можно создать реальные партии, где будут слышать голоса избирателей. 

Кстати, когда многие слышат про роль Кремля в партстроительстве, то в зависимости от своих взглядов либо морщатся брезгливо (оппозиционеры), либо усмехаются (лоялисты) – вот, дескать, всё только по указке начальства делаете, и вообще, без нас вы никто! Ленин-то к царю Николаю и его министрам на прием не бегал! Да, Ленин не бегал. Потому что Ленин не строил в России массовую партию – вплоть до 1917 года. А парламентская оппозиция, кадеты-октябристы и прочие, конечно, вели диалог с властью, в т.ч. на высшем уровне. И за рубежом – оппозиция ты, или власть – всё равно все ведут диалог. Потому что

политика – всегда диалог, монологами воюют, но не строят.

Диалог с Кремлем, даже интенсивный, не обязательно означает строительство партии по его указке. Когда её создали сверху, ей трудно оторваться от тех, кому она обязана появлением. Зато когда ты прошёл через горнило настоящих выборов, победил в реальной борьбе, ты уже не будешь ручным. Даже в партии власти. Это тем, кого привели во власть за ручку постоянно приходится доказывать: я – свой. И соответствовать ожиданиям. А какая уж тут политика? Сплошные упражнения на гибкость спины и длину языка. Эти упражнения я наблюдаю постоянно – в Государственной Думе.

5.

Сейчас мы практически каждый день узнаем об очередных диких инициативах российских депутатов – не важно, связаны они с преследованиями инакомыслия или обнулением предыдущих сроков пребывания Путина у власти. О новых законах, которые Дума шлепает как «сумасшедший принтер» – не зря её так прозвали в народе. Или об очередном заявлении членов Совета Федерации, которых почему-то называют пафосным словом «сенаторы», хотя по сути они – даже не чиновники без портфеля, а сами портфели, причем без ручек: содержать бессмысленно, а выкинуть нельзя – Конституция не дает. Вот они и болтаются в мутной проруби того, о чем нам велят думать, как о российском парламентаризме. 

А я думаю о том, как в пору моего депутатства я и моя семья жили на съемных квартирах. Иногда приходилось переезжать. И вот, однажды на новом месте, мы видим: здесь есть мыши. Не знаю откуда они в обычном московском сталинском доме, да ещё на восьмом этаже. Но вижу: серые тени перебегают от стены к стене. Впервые мы встречаемся с ними, вернувшись под утро после застолья с моими одноклассниками. Первая мысль – белая горячка. Но мыши юркают везде и утром. 

Мне советуют ставить ловушки. А я представляю, как они ломают им кости, отрывают розовые лапы, и ставить их не хочу. Но и мышей в доме не хочу. 

Умная супруга ловит их – заманивает в банку. Целую семью. С мышатами. Я их беру, несу на улицу и выпускаю.

Думаю: я их спасаю. Не в мышеловке ведь дроблю. И им есть куда бежать. Но на дворе поздняя осень, почти начало зимы. И я этого не учитываю, потому что в голове мышеловка вытесняет все обстоятельства, включая это. Почему она кажется мне главной угрозой для мышей? Может, потому что все предлагают её ставить. И грозят поставить сами, если я не приму мер. И я принимаю – выношу банку на улицу, открываю… 

Здесь – повторюсь… Потому что повторение – мне в оправдание. Им есть куда бежать. И они бегут – пухлыми розовыми лапками по ледяному двору. Я смотрю им вслед и улыбаюсь, чувствуя себя спасителем маленьких бедных мышат. А они – бегут. Метров двадцать. И падают. Умирают. На месте. От холода. А мама-мышь бегает вокруг… Я стою с пустой банкой в руках, медленно осознавая, что происходит. Я же спас их от мышеловки!.. 

Я постоянно вспоминал их в последние дни 2012 года, когда мы с коллегами депутатами обсуждали в Госдуме закон Димы Яковлева.

И часто вспоминаю, когда Госдума принимает очередной «социальный» закон или поднимает налоги и пенсионный возраст. Наверное, депутаты очень не любят мышей. Зато с крысами им хорошо…

6.

Однажды я, выступая в Думе, называю их жуликами и ворами. За это меня лишают слова. На месяц. Делаю я это на пленарном заседании 13 июля 2012 года, когда принимают закон о возвращении уголовной ответственности за клевету. Выхожу на трибуну и говорю:

– Я обращаюсь к жуликам и ворам с призывом не голосовать за данный закон!

Многие подскакивают. Будто их окликают по имени. Ряды колышутся. В креслах машут депутатские руки, ноги, буйны головы… Позже подсчитывают – оскорбленными себя чувствуют 40 (я ожидал большего) депутатов от ЕР и ЛДПР. Предлагают извиниться. Я отказываюсь.

Обычно заседания происходят так: ты стоишь на трибуне, и на тебя со всех сторон волнам накатывают депутатские шу-шу-шу, шу-шу-шу. Но тут Дума просыпается, и я делаю важный вывод: чтобы привлечь её внимание, нужно обратиться к ней напрямую.

– Я надеялся, вы найдете в себе мужество извиниться. Я ошибался… – Хмыкает за моей спиной спикер Нарышкин. И передает слово депутату от ЛДПР Сергею Иванову.

– Назовите поименно тех, кого вы назвали жуликами и ворами, – Требует он. Вид у него мужественный, патриотичный. Я вижу: он принимает мой призыв близко к сердцу.

– Я не называл никого конкретно и никого не обвинял, – говорю я, – а лишь напомнил, что в любой фракции есть хорошие и плохие депутаты. О тех, по кому мы считаем нужным вести расследования, мы пишем в блогах.

– Я хотел сказать Илье, что ты больше никто, трус и скользкий, как угорь, и больше ничего! – говорит Валерий Якушев из ЕР и отворачивает микрофон так разочарованно, словно больше никогда не будет в него говорить.

Такие состояния коллег всегда пробуждают во мне любознательность. Когда мне было семь лет, я выпросил у родителей набор «Юный Химик». Я с детства был любознательным. Мне интересно добавлять реактив в густой спокойный раствор и получать взрыв. Главным образом хочется понять природу реакции. Сейчас такой неподдельный интерес у меня вызывает зал. Коллеги сидят в креслах – мирно-удовлетворенные, и, кажется, ничто не может извлечь их из спокойной дремоты… Но стоит всыпать ложку реактива… 

Впрочем, меня, главным образом, по-прежнему, интересует, что приводит к преобразованию веществ. Возможно, обращение напрямую к Госдуме – один из главных реактивов?

Но, как всегда, в химических реакциях есть нейтрализующий агент, скажем – щелочь. Им в тот день выступает мой коллега по партии «Справедливая Россия» Олег Нилов.

– Если Пономарев словами о жуликах и ворах всех оклеветал, то пусть отвечает по закону о клевете, – примирительно с большинством начинает говорить он. Но не справляется с нейтральной ролью и припоминает депутата, который недавно в эфире «Эха Москвы» признался, что свой первый рубль он украл. 

И потому, говорит Нилов (видимо, желая разрядить обстановку), его не удивляет реакция депутатов на слова Пономарева. 

После этого выступления атмосфера почему-то, наоборот, накаляется. И – если переводить на язык химии – действительно идёт реакция. её эпицентр – в рядах ЛДПР. Вскочив с места, соратник Жириновского Иванов выпаливает обжигающую речь – называет меня другом олигархов и «Стивом Джобсом в российском парламенте». Честно скажу, последнее мне даже льстит.

– Близкий вам человек является левой или какой-то рукой Абрамовича, председателем Чукотской облдумы или чего-то там, – намекает Иванов на мою мать – до 2013 года сенатора от Чукотки в Совете Федерации (хотя, по моим сведениям, она рукой Абрамовича не была). Впрочем, Иванов говорит так убеждённо, что на миг даже я ему верю.  

– Почему вы его не называете золотым кренделем? – спрашивает Иванов с обидой. – Во-вторых, лишение слова – не наказание. Вы месяц можете писать статьи, блоги, в общем, работать…

Я надеюсь, что он успокоится, но химические процессы, идущие в нем, мечут на поверхность глубинные наслоения из дальнего прошлого. Может, даже из детства.

– Наконец, вот вы, – произносит он, – может быть, считаете себя Стивом Джобсом, который ходил в компании в джинсах и свитере? Но Госдума – не Apple. Ходите тут в нормальной одежде, потому что, кроме вас, тут нет никого без пиджака и галстука! А вы ходите в неподобающей одежде! Регламент приписывает соблюдать деловой стиль. Или вы хотите повторить судьбу покойника Марычева, который тут с бюстгальтером ходил*** **? Вам это не к лицу. Это не наказание, Илья Владимирович. Это дружеское напоминание. Не надо такие вещи допускать в отношении коллег. Если вы как честный мужественный человек не можете в глаза сказать: «вот жулик и вор», – говорит он, под звон мобильного из кармана пиджака, – а вы тут, обращаясь к нам, уже миллион раз назвали всех жуликами и ворами, может, вам до конца зимней сессии помолчать? Ну, хватит уже! 

Судьбу ивано́вского однопартийца Марычева я повторять не хочу. Не столько из-за бюстгальтера, сколько потому, что он был уже покойником. Я, готовясь к ответу, пытаюсь проследить логическую связь между свитером и бюстгальтером. Как я уже говорил, любознательность – моё природное свойство. Я знаю, что ассоциации, возникающие в мозгу, даже депутатском – не случайны. И с интересом слежу за Ивановым в строгом костюме, и спрашиваю себя: откуда в его голове эта связь? Но, возвращаясь к опыту юного химика, могу объяснить это только тем, что реакция действительно затронула глубокие пласты его сложного сознания.

7.

Меня без шуток и очень искренне восхищает способность коллег носить костюмы. 

Они сидят в них так, будто их, нет, не шили специально на заказ и не в России, а будто их при поступлении в Госдуму заливают в эти костюмы, как во вторую кожу.

Замечу: обвинения Иванова не во всем справедливы. Да, я часто хожу в Думу в джинсах и свитере, но сейчас на мне пиджак. Он не сидит так идеально, как на Иванове, но он на мне. Кроме того, одеваясь на работу, хоть и в Думу, по-рабочему, как многие соотечественники, я и не надеюсь походить на Стива Джобса. Я не думаю о Джобсе. И хотя сравнение с ним мне ближе, чем сравнение с золотым кренделем (может, потому что я, физик по образованию, не имея богатого абстрактного мышления, сразу воображаю человека в золотом костюме с сильно искривленным позвоночником), мне неприятно, что коллега дважды сравнивает меня с покойником. Ведь и мой старый знакомый Стив, увы, уже не с нами.

После Иванова говорит единоросс Михаил Маркелов – грозит мне за публикации в блогах о депутатах от ЕР: «Избиратели видят эту грязь, и надо понять, какие меры будут приняты к клеветникам после того, как обвинения не подтвердятся!».

Я пытаюсь ответить, но меня лишают слова. За это голосуют 297 депутатов – от «Единой России» и ЛДПР. Против – 132 от КПРФ и СР. Объяснить свою позицию с трибуны я могу только через месяц. И отправляюсь к моим избирателям – в Новосибирскую область.

8.

В поездках по сельским районам я встречаю старого зэка. Его кожа, по крайней мере, участки, выглядывающие из одежды, пробита фиолетовыми наколками. Даже лицо. Но особенно руки. Наколки тюремные. Он работает на ферме – ухаживает за телятами. Здороваюсь с ним за руку. Он сначала удивляется, но пожимает, быстро поворачивая свою так, чтоб я не видел наколок. Делаю вид, что не замечаю. Мы говорим. Люблю говорить с простыми людьми. Уже давно замечаю – бомжи, бичи и зэки любят меня. Почему-то.

– Своя рубаха ближе к телу. Правильно? – говорит он. – Человек тянет к себе. Мы рождаемся такими. Вроде, человек на уровне совести должен видеть, что ему предлагают – зло или добро. Но бывает, зло сильно соблазняет человека, и он ведется. Открывает злу двери, а двери эти – и есть намерение… И тогда зло становится его проводником!

Я не умею поддерживать такие разговоры. Могу только возражать. Но давно знаю: бомжи и бичи, то есть отверженные – носители определенной мудрости и философии, хоть и сильно упрощенной для моего восприятия физика и прагматика.

– Когда ты людям нужен, хорошо выполняешь свои обязанности, – продолжает он, – они к тебе тянутся. И будут беречь тебя, пока им это выгодно. Когда ты их настроишь на этот лад, волноваться нечего. Но спокойствие нагнетает страх. Вот такие у нас маленькие яйца несут курочки, – сильно вывернув руку, он показывает, зажав в пальцах, маленькое коричневое яйцо. – Они на нас похожи. Я вот это яйцо под курицу не положу, а разобью и съем. Так и государство нас, маленьких человечков, не ценит. Почему? Думает, ничего из нас не вылупится. Думает, давай скорее избавлюсь от них. Надо быть сильным, чтоб тебя не разбили. Я, наверное, слабый. Всю жизнь ищу правду и не нахожу. Но она есть!

Он переводит дух. Я почтенно молчу. 

– Когда человек себя осуждает, это забирает его силы, — веско произносит он наконец. – Поэтому он будет искать путь полегче. Я его тоже ищу, но пока не нашел…

Эта фраза заставляет меня запомнить и зэка, и его слова. Оправдание себя отнимает много сил – простые слова. Но они дают четкий ответ на вопрос, который во все времена любят задавать себе люди: почему та или эта сволочь совершает сволочные поступки? 

Когда рушится Советский Союз, и только-что-атеисты валят в церкви за свечами, все возмущаются: вот гады беспринципные, только что гнали церковь, а теперь, как тараканы, бегут. Я тут ничего сволочного не вижу, скорее – брезгаю, обхожу сторонкой. 

Человек – любой – от природы почти так же готов приспосабливаться, что тот таракан. Он встает утром, и тут – Союз распадается. И ему надо жить в новых условиях. И он уговаривает себя, что они не так уж плохи. Все друг друга уговаривают. И в конце концов, в них и живут.

9.

Сегодня главные сволочи страны, по мнению многих – депутаты и чиновники. «Жулики» и «воры» – два главных слова, которыми обозначают партию власти. 

Произносишь «партия жуликов и воров», и всем ясно, о ком речь. Я помню, как на выборах в Новосибирской области избирком запрещает использовать слова «против жуликов и воров» – считает их агитацией против «Единой России». Даже мой зэк называет власть жуликами и ворами. Но, судя по его тону, там такие жулики и воры, до каких ему, простому зэку, сидевшему за воровство, далеко. А говорит он об особой породе жуликов и воров – господах жизни, которые, если исходить из позиции, на какой стоит он сам, впускают в себя зло и несут его стране. Как может человек, любящий деньги и власть больше всего и берущий взятки, не быть гадом, жуликом и вором?..

Поставим себя на место единоросса. Да, по моим думским наблюдениям, он и впрямь любит власть, а деньги считает мерилом успеха, но оправдывает себя тем, что работает на благо народа и в интересах страны. «А что, – говорит он себе, – по-другому здесь что-то работает? Здесь, где закон – что дышло, а людишки – что быдло?» 

В Штатах Конгресс назначает несколько десятков тысяч (!) должностей. Дума не назначает никого. И не решает ничего. Отсюда систему не изменить.

Обух плетью не переломить. Это знают все депутаты.

– Я её не создаю. – так объясняются они с собой. – Я лишь живу в ней. Да, я беру взятки – так надо – но я же решаю вопросы – выделяю землю, оформляю документы… Поди, выиграй конкурс по закону о госзакупках без меня! Я помогаю. Я – честный человек, и из двух зол выбираю меньшее: предпочитаю помогать горячо и бесконечно любимому народу. Лучше нарушать закон, чем сидеть сложа руки, не рисковать и не помогать тем, над кем я поставлен. 

– К тому же, я патриот, – убеждённо и гордо восклицают они. – А зарплата у меня маленькая, неадекватная, если считать все мои нечеловеческие труды. Да и о риске не надо забывать – как помочь-то, если законов не нарушить? А человек за риск должен получать соответствующие деньги. Каштаны же из огня для людей таскаю! Может, кто-то думает, что я люблю «Единую Россию»? Этих жуликов и воров? Я в ней всего лишь состою. Чтоб помогать людям, надо быть силой. А партия власти – сила. Я же человек хороший. Точнее – очень хороший. В церковь хожу. Делюсь деньгами. Может, кто-то сочтет их украденными, а считаю заработанными. Кто-то, может, скажет, что заработал их я, нарушая закон. А пусть докажут! Конец-то ниточки спрятан. Потяни за него и все наружу – не только моя жизнь в системе, где я тружусь, но и жизнь таких людей, чье имя-то произнести страшно, тех, кто команды дает, и с кем я делюсь честно заработанным…

10.

Монолог – утрированный, но по смыслу – точно то, что крутится на подкорке среднего депутата. Его сознание дольное, как фасоль. Одна доля производит мысли о том, что принимать репрессивные законы – неправильно и нехорошо, «другое время», и «мы живем в свободной стране». Другая – о том, что нужен порядок. Две доли слабо бьются между собой, поэтому депутат, их носитель, иногда сволочь, а иногда – вроде и не совсем. 

Вот пример: коллега, имени которого я называть не буду, в первом чтении закона «О мерах воздействия на лиц, причастных к нарушению прав граждан РФ», т.е. «закона Димы Яковлева», голосует «за». В законопроекте ещё нет поправки о детях, но во втором чтении она появляется, и он голосует «против». 

Руководство партии просит его сообщить о сбое в работе карточки и проголосовать как все – «за». Партийную дисциплину нарушать нельзя. В ней действует слегка изменённый принцип мушкетеров – один, как все, все – как один. Нарушений быть не должно. Даже если один прав, а остальные нет, раздор во фракции используют противники против и тех, и других. И ни одно нарушение нельзя оставить безнаказанным. В сознании коллеги две доли вступают в схватку, и, в конце концов, он решает, как всегда, когда предлагал законы до того, и думаю, ещё предложит. Он отказывается менять выбор, сделанный во втором голосовании, но в третьем чтении голосует «за». Я спрашиваю: «Зачем?» Я знаю ответ и не надеюсь услышать что-то новое. Я б не спросил депутата с однодольным обтекаемым мозгом. А тут хочу вызвать коллегу на дискуссию и, возможно, переубедить.

– Но, ты ж понимаешь: когда меня избирают в Госдуму, за меня ручаются, – кривясь и страдая, говорит он. – А тот, кто ручается, мне звонит и говорит: «Если ты не проголосуешь, как надо, не только тебе будет плохо. Плохо будет мне, это я за тебя ручался. Тогда, вообще, забудь мой телефон». Что тут делать?

Делать нечего. Метод, которым руководство партии воздействует на его лобные доли, отработан номенклатурой ещё в СССР. Союз не платит партийным боссам сверхзарплат, но дает массу привилегий – пайки по минимальным ценам, госдачу, путевки в «цековский» санаторий за деньги, на которые прочие могут съездить только на турбазу профсоюза. И именно эти блага человек теряет, выпадая из номенклатуры. Не просто теряет работу. С ним происходит нечто куда более худшее – он начинает жить, как все. 

Жить, как все, люди, вкусившие привилегий, не могут.

На этом страхе номенклатура и держится. Это более прочный фундамент, чем собственность. Хотя те, у кого в капиталистической России появляется собственность – та же номенклатура, и так же может всё потерять в любой момент. Вон, Дмитрий Медведев во имя выделенных ему дач пост президента уступил без боя. Путин об этом регулярно другим своим друзьям напоминает. На этом и строится их единство. Союз единороссов и беспартийных дельцов. Единая Россия без кавычек.

Приведу пример. В Стерлитамаке есть завод, производящий каучук РКМ-15. В российской шинной промышленности он один. Других нет. Что это значит? То, что кто контролирует этот завод, контролирует весть автопром. Потому, что без шин машина не поедет, шины без резины не выпустишь, а без РКМ-15 резины не сваришь. И тот, кто контролирует нефтяную вышку, поставляющую легкую фракцию углеводородов для каучука РКМ-15, тот «держит» всю шинную промышленность. 

А теперь – вопрос: если в стране с такой супер-супер монопольной промышленностью возрождается буржуазия, то – какая? Точно! Тоже супер-супер монопольная. Очень малочисленная и очень могущественная. Куда мощней той, что была до 1917 года. А что это значит для 140 миллионного народа? Что шансов на успех в жизни у большинства людей нет. То есть вроде как теоретически ты можешь стать бизнесменом и состояться, но экономическая ситуация такова, что это вряд ли. И значит, вряд ли ты преуспеешь и в политике. Потому что кучка людей (их пять-шесть человек), монопольно владеющих основой жизни страны, формируют аппарат политической власти под себя. 

Зачем хозяину российской нефти честные и свободные выборы, если вся эта «шушера», как он называет политиков и народ, никакой роли не играет и кормится с его руки? Она же ничего не производит. Не может сама себя обеспечить ни хлебом, ни мясом, ни маслом – ничем. Зачем ей давать право голоса и слушать её мнение? Резонный вопрос. 

И что характерно? «Шушера» отвечает «хозяину жизни» в той же логике. Она его игнорирует. Прячет голову в песок, как страус. Или угрожает назло маме отморозить уши. Так, во время думской избирательной кампании 2011 года, либеральная интеллигенция обожала «Стратегию “нах-нах”». Из названия уже понятна её глубина и направленность, но для верности объясню: суть в том, чтобы сидеть дома и на выборы не ходить. Потому что всё равно обманут. Дескать, честный человек не должен участвовать в фарсе. Насчет «обманут» – верно. Но даже в условиях обмана – к чему ведет это «никуда не ходить»? 

Во-первых, обмануть становится проще. Потому что легче вбросить «недостающие» голоса. Во-вторых, вместо того, чтобы увеличить процент голосов, поданных за оппозицию, сидящий дома, как минимум, сохраняет статус-кво, и значит, помогает партии власти. В-третьих, отказ голосовать ведет к уменьшению числа депутатов от региона «отказника», ведь их число зависит от явки. То есть «Единой России» выгодно, чтобы как можно больше оппозиционной публики выбрало «нах-нах». Но в 2011м у неё мозгов не хватило это понять, с «нах-наховцами» она решила бороться, и в итоге во многих регионах с треском проиграла, в том числе в моей Новосибирской области.

2.

Но через год – 14 октября 2012 года – она уже сделала всё, чтобы люди остались дома. В этот день я поехал в Краснодарский край, один из самых проблемных регионов с точки зрения честности выборов, чтобы помочь однопартийцам – работать наблюдателем.

Схватив в городе за руку нескольких человек, сующих бюллетени пачками в урны на пустых участках, и передав их ухмыляющимся полицейским, я решил узнать, что творится в районах. Ближе к вечеру приехал в райцентр К. на границе со Ставропольем. «Торгуйся там за каждый процент, они это любят!» – напутствовали меня коллеги в Краснодаре.

…Что мне нравится на Кубани, так это отношение к начальству. Глава района встречает чуть ли не хлебом-солью, даром что из конкурирующей партии. По его словам, я первый депутат Госдумы за всю историю К., который приехал в эту цветущую станицу.

Смеркалось. Накрыли на стол. Сели друг напротив друга – я с помощником нашего кубанского депутата Руденко с одной стороны, и глава района с четырьмя замами – симпатичными женщинами средних лет, с другой. 

– Ну что, за встречу! – поднял глава рюмку какой-то местной горилки.

Выпили. Горилка пошла как надо, ставим зачет.

– Пирожки с капусткой, попробуйте, сама пекла, – сказала зам по экономике.

Попробовали. Вкусно, ничего не скажешь…

– Ну, перерывчик не делаем, надо бы за успешный исход выборов выпить! – берет слово глава.

Выпили.

– А вот мед домашненький, обязательно!.. – восклицает зам по связям с общественностью и работе со СМИ ответственная, собственно, за выборы.

Мед действительно хорош.

– Ну, за такую прекрасную команду! – отвечаю я традиционным третьим тостом за женщин.

Выпили стоя.

– Огурчики-то, огурчики берите! – взывает зам по ЖКХ. И смотрит в корень.

Огурчики с горилкой идут на одном дыхании.

– Так мы про выборы… – я начинаю серьезно посматривать на часы, беспокоясь, что скоро участки закроются, а мы ещё ни на одном не побывали.

– А что с ними? – деланно беспокоится глава. – Вроде все нормально идет…

–Нормально-то нормально, – перехожу я в наступление, – да говорят, обижают тут у вас оппозицию. Критику не любите, одна «Единая Россия» кругом….

– А как вы хотели? – искренне удивляется глава. – У нас президент – «Единая Россия», губернатор – «Единая Россия», я – «Единая Россия». Вот и работаем. Раньше во главе страны был коммунист, глава края – коммунист, и я – коммунист. Во всем порядок должен быть, для того мы и поставлены!

Немного цинично, зато честно. А глава тем временем продолжает:

– Разве ж мы не понимаем? Конечно, оппозиция должна быть, не те времена уж! Нам же самим легче будет, если подскажут, ошибки там, недоработки всякие. Нет, конечно, у нас должно быть, там, процентов 60 голосов – это справедливо, мы же хорошо работаем. А остальное ладно, пусть – оппозиция. Только где она, эта оппозиция? Одни горлопаны!

– А как вы себе представляете нормальную оппозицию?

– Ну, как… Вот, скажем, идем мы на субботник. Мы идем, и оппозиция пусть идет; мы им там отдельные саженцы дадим, скажем, где сажать, где улицу подмести, пусть свои флаги разворачивает и – вперед! Или, скажем, на первое мая: зачем отдельную демонстрацию устраивать? Все же вместе пойти могут! Берите свои флаги, лозунги, черт с вами! А они газетки какие-то выпускают, грязь ищут… Вот этого не надо. Зачем? – лицо главы темнеет. Он явно вспоминает какую-то местную обиду.

– Ну а если оппозиция, – продолжаю я, – признавая все ваши успехи и достижения, всё же хочет что-то делать по-другому? Если она с вами вместе будет ходить, как люди поймут, что её представители чем-то от вас отличаются?

– А зачем им отличаться? – искренне удивляется глава, – Пусть работают, как мы. Тогда и авторитет будет, и когда-нибудь назначат на должность! 

Политологический спор явно заходил в тупик. Женщины старательно ухаживали за нами. Выборы неумолимо шли к концу. Выпили ещё раз. Надо было что-то делать.

Вдруг глава решительно бьёт кулаком по столу.

– Ладно! Вижу я, вы нормальные ребята. Вот ваши тут… Ну ничего, разберемся.

Мне с утра звонили из края, говорили, что ваша партия вряд ли перейдет пять процентов. А я думаю, ничего страшного, если у нас в районе и пятнадцать наберет, да? – глава покосился на зама по СМИ.

– Конечно. Что ж страшного? Мы же свой план выполним! – успокоила его симпатичный зам.

– Вот и я думаю: пятнадцать-то процентов вас поддерживают… – говорит глава, вставая из-за стола.

Зам по СМИ извиняется и идёт в соседнюю комнату.

– Ну, на посошок! За результаты!

Через час приходят первые результаты. Я смотрю данные. В районе К. у нашей партии 15,01%. А в целом по краю – 4,15%…

На тех выборах активные и сознательные люди по всей стране остались дома. «Единая Россия» триумфально и повсеместно, от Владивостока до Брянска, получила большинство голосов, за счет подневольных бюджетников, военных, работников жилищных контор и таких вот глав районов. Блогеры остались в Интернете. Мои однопартийцы сказали: 

ну и зачем нам эти протестующие? Чем они успешнее, тем хуже у оппозиции результаты на выборах.

Это мы идем «нах-нах», а «Единая Россия» – в Думу!

В общем, проиграли все, включая партию власти, которая стояла на пороге масштабных реформ, но остановилась, успокоенная своим результатом. 

Что же делать?

3.

Иные радикалы предлагают лишить права голоса все экономически несамостоятельные слои населения, и в первую очередь – пенсионеров, мотивируя тем, что у них нет ничего, кроме желания, чтобы окорочка были дешевле.

У меня строго обратное предложение: расшить возможность высказаться голосованием как можно большему числу людей. И полностью снять ограничения на минимальную явку, отказавшись от любых форм принудительного привода. 

Явка в условиях представительской демократии – важный индикатор интереса общества к выборам, и её падение – плохой знак. Но надо ли бороться за её повышение? Думаю – нет. Важно, чтобы голосовали те, кому это важно. И не голосовали те, кому вопрос, стоящий на голосовании, безразличен. Ведь технология власти проста: тех, кто хочет перемен, оставить дома, а привести тех, кому всё равно, и кто готов голосовать по команде, или за 500-1000 рублей, розданных перед входом на избирательный участок.

Перед выборами 2011 года у меня был разговор с председателем ЦИК Владимиром Чуровым о голосовании через Интернет. Надо отдать ему должное, этот весьма демонизированный соратник президента был большим энтузиастом новых технологий. Он показал статистику таких голосований, и вышло, что если бы разрешили голосовать через Интернет, был бы резкий рост явки. «Но Кремль – против. – сетовал Чуров. – Ведь если облегчить голосование «ленивой», и в целом оппозиционно настроенной группе граждан, голосующей через Интернет, то учитывая, что к Сети подключено примерно 60% населения, мы могли бы получить принципиально другую Думу».

Эта позиция Кремля многое объясняет. Но разве мы её разделяем? Наоборот. У нас совершенно противоположные интересы и задачи.

Надо сделать так, чтобы мы могли высказывать своё мнение каждый день по любому законопроекту, выносимому на заседание Госдумы, не выходя из дома.

И постепенно Госдума станет не нужна. 

4.

Говорю вам точно: объем информации у рядового депутата и у рядового гражданина по типичному законопроекту одинаков и ограничен сопроводительной запиской к закону и опубликованной позицией каждой партии. Так что депутат, кроме как в своей профессиональной сфере, ничуть не более компетентен, чем его избиратель. Вот и пусть все, кому важны проблемы пенсий, налогов, предпринимательства, гей-браков и прочего – голосуют. Нечего по фейсбукам сидеть и критиковать голосующих! А кому не важны – тех голос и не ценен. Технологически это несложно – через Интернет или информационные киоски, которые есть даже в небольших селах и постоянно подключены к Сети. То есть создать общество постоянного референдума, как в Швейцарии, можно уже сейчас.

Кроме того, реализация такого подхода означает, что каждый голосующий становится, так сказать, «соучастником» или, точнее, соответчиком – и уже никто не скажет реализатору какого-то проекта, за который он голосовал: «Ты ошибся». В ответ можно будет услышать: «Ты сам реализовал своё право. Вот твоя подпись. И результат – на табло».

Иные возражают, что такой подход заменяет демократию «охлократией», властью толпы, и для страны это гибельно. Что политику государства, страны и мира должно формировать ограниченное количество специально обученных и отобранных людей. Часто сравнивают их с пилотами самолета: дескать, не каждого же нужно пускать к штурвалу!

Верно, не каждого. Но разве пилот определяет, куда лететь? Решение о том, куда нам отправиться, мы принимаем сами. Сами решаем, с какой авиакомпанией полетим. Сами выбираем маршрут. И только за финальную реализацию нашей задачи отвечает пилот. То есть чиновником в правительство надо брать специалиста, но задачи ему должны ставить мы, а не ждать, что он заявит, чем намерен заняться, следуя собственному разумению.

Я – физик. Это значит, что я против исключений. Физика учит: если они есть, значит базовая теория ущербна. Если система работает правильно – исключений нет. Потому нужно принять за аксиому, что все имеют право на всё. Люди не равны, но у них равные права.

Право, однако – это не обязанность. Робких обывателей, маленьких человечков, не готовых думать о своем будущем, мы не будем насильно звать к избирательным участкам.

О будущем будет думать передовой новый класс – гегемон,

и его составляющие, заинтересованные в развитии.

У каждого гражданина должна быть возможность осознать себя его частью и взять свою судьбу в свои руки.

5.

Вам кажется, что это красиво звучит в теории, но неприменимо в жизни?

Давайте проверим. А вдруг? Я осторожно использую слово «вдруг», но здесь оно на месте: вдруг всё не так, как представляют власти?

Что же касается пенсионеров и нежелания радикалов видеть их на выборах («голосуют консервативно, с ними нет движения вперед!»), то говорю точно: пенсионеров в России – не большинство. Большинство – это экономически активный слой. Но на выборы просто так он не ходит – не видит смысла. Но как только голосование становится судьбоносным – идёт и голосует, понимая, что именно теперь от его голоса что-то зависит. 

Почему возникли «болотные» протесты? Мы – я, вы, весь «экономически активный слой» – пришли проголосовали на участках по велению души и разума, а нас обманули. И мы стали протестовать. А  если б могли голосовать в Сети, то, может, и не начали бы. 

Сторонники подхода «нах-нах» говорят, что выборы не имеют значения. Что госаппарат только имитирует выборы, что он живет по своим законам, и за ним сила. 

Да – сила. Пока выборы не становятся важными для нас. И только до тех пор, пока мы не навязываем ему свои правила, простые и прозрачные. Это порой случается и в путинской России. Значит, нужно их навязать. Помня, что никто этого не сделает, кроме нас.

6.

Но рассуждая на эту тему в целом, нужно остановиться на некоторых важных частностях.

В Чехии провели очень интересный эксперимент – дали избирателю право проголосовать на выборах не только «за», но и «против». То есть не только показать, какого кандидата он хочет во власти, но и какого ни в коем случае не хочет. 

При таком голосовании его итогом для каждого кандидата становится разница между поданными голосами «за» и «против». 

Такая система качественно меняет картину голосования. Потому что какой-то кандидат может не вызывать сильных эмоций и получить голоса достаточные для избрания. А иной кандидат, наоборот – человек, который общество раскалывает, не является репрезентативным, но может получить относительное большинство голосов, хотя для большинства избирателей он неприемлем. 

Пример: на персональных выборах средний результат нужный для избрания составляет примерно 30-35% голосов. Как правило, на выборах в Госдуму этого хватает. Кто-то набирает 35, кто-то 20, кто-то 10%. 100% голосов распределяются по многим претендентам. Но первое место редко когда поднимается выше 35%. 

Да, бывает и больше 50. Но очень редко. Обычно депутата избирает относительное большинство, а не абсолютное. При этом никто не знает позицию тех, кто за него не голосовал. И выходит, что на самом деле депутат, представляющий целый округ, избирается меньшинством избирателей этого округа, и это не значит, что он наиболее приемлем. Например, единоросс получил 35% сторонников власти, а оппозиция вся разложила голоса между собой. При этом для всех её сторонников кандидат власти неприемлем. А это – ни много, ни мало, две трети избирателей. 

Одно дело, если их отношение к нему можно описать словами «нормальный парень, но я бы предпочел другого». То есть люди не возражают против того, чтобы он их представлял, но предпочитают другого. Но когда его ненавидят, хоть и не могут консолидировать голоса вокруг другого – это совсем другая ситуация. Но в итоге нежелательный избирателям кандидат набирает больше всех голосов и побеждает. Но если бы они могли голосовать «против», то легко могли бы лишить его победы. И результат голосования был бы гораздо объективней. 

Все, что смогла пока придумать для реализации этой же задачи российская оппозиция – это «умное голосование» Навального. Его идея – консолидировать все протестные голоса вокруг одного кандидата, который имеет наилучшие шансы на победу. Однако второй по популярности – лучший ли? Как показывает практика, вторыми в избирательных гонках в России часто идут радикальные национал-патриоты и мракобесы, которые если и критикуют власти, то только за то, что они устраивают мало ада. Лучше бы им вторыми и оставаться, а не пользоваться голосами демократов, чтобы прорваться к власти.

Я пишу об этом подробно потому, что

Для установления реального настроения в обществе, и в ходе выборов, и при решении краудсорсинговых задач через Интернет очень важны голоса не только «за», но и «против».

Это важно учесть в ходе реформы избирательной системы, провести которую необходимо и которую мы проведем.  

7.

Конечно, она коснется и формирования исполнительной власти.

Она исполняет бюджет и имеет много возможностей подкупа депутатов. И, как следствие, рано или поздно начинает доминировать над законодательной. Даже если между ними обеспечен баланс, как в Штатах, где бюджет формируют законодатели,*** В системе власти США для этого сделан дополнительный противовес в Конгрессе, где бюджетом занимаются два отдельных комитета. Один бюджет разрабатывает, а другой – комитет по ассигнованиям – согласовывает правительству ключевые траты, и контролирует прозрачность этого процесса.***. 

Но  конкретных подрядчиков на выполнение работ всё равно ищет власть исполнительная. И за счет этого может влиять на законодательную, подбирая подрядчиков интересующих депутатов. Так, как говорится, рука руку моет. Этого можно избежать, изменив способ формирования исполнительной власти в пользу более высокой степени её подотчетности гражданам. Любой кандидат на должность в исполнительной власти, должен проходить через конкурс программ, а не личностей, как это происходит сейчас в ряде стран, как, например, в Украине. 

Допустим, некто хочет возглавить департамент здравоохранения. Прежде он обязан представить программу, где указаны результаты, которых он намерен добиться в указанный срок. И получив должность, он обязан реализовать эту программу. И нести за неё ответственность вплоть до уголовного срока. 

Осуществляя отбор должностных лиц исполнительной власти, те, кто это делает, на самом деле должны утверждать их программу действий и ключевые показатели эффективности (KPI).

Что происходит сейчас? Назначают министра. Скажем – здравоохранения. А после требуют представить программу работы. И онсам себе пишет программу, которую ему удобно исполнять. Это порочный подход. Как если бы человека взяли на работу в компанию, и сказали: а теперь придумай, чем будешь заниматься. Но в бизнесе всё наоборот: нанимают человека, умеющего строить мосты, продавать конфеты или шпингалеты, создавать программный продукт, договариваться с властью или компетентного в других сферах. Ему ставят задачу, и он её решает. 

Именно постановка задачи, утвержденной обществом (парламентом или через краудсорсинг) должна определять назначение. Тогда во власть будут приходить не лоббисты, а те, кто нацелен на результат. Для каждого чиновника, приходящего на ответственную должность любого уровня – муниципального, регионального и федерального – личная программа действий должна быть стартовым обязательством. Если её нет или она не отвечает задачам, то назначить его нельзя.

Сначала – программа. Потом – назначение. А не наоборот.

Подотчетность действий исполнительной власти обществу должна стать ключевым принципом нашей кадровой политики.

И должен сказать: цифры, которые я обнаружил, мягко говоря, удивили. Оказывается, в цитадели демократии – то есть в США – взгляд на эту самую демократию был совсем не однозначен. В благополучном 2005 году, например, 75% американцев считало, что государство работает на избранных, и лишь 20% – что на всё общество. За сорок лет до того, когда наблюдения только начались, соотношение было 30% на 66%*****. То же исследование показало: в 1965м видели для себя угрозу в государстве 35% американцев, 29% – в активности профсоюзов, 17% – в интересах корпораций. К 2000м государство стало главной угрозой для 65% жителей страны, а бизнес – для 38%. Доверие к профсоюзам и другим горизонтальным структурам гражданского общества, напротив, резко выросло. Более того, 75% жителей страны свободного предпринимательства и бизнеса заявили, что национальное богатство США перераспределяется в пользу богатых****. То есть мы видим серьезный кризис доверия к современному государству и его институтам.

Более поздние исследования показывают: ситуация усложняется. 62% винят в сложностях своей жизни конкретно Конгресс, а не президента и не экономику. 85% считает, что жизнь среднего класса в последние годы непрерывно ухудшается****.

Свято место пусто не бывает. В Соединенных Штатах слова «социализм» и «социал-демократия» перестали быть ругательствами. Протестные движения стали поднимать красные флаги. В Сиэттле даже появился памятник Ленину, из числа «декоммунизированных» статуй – он был перевезен туда местными жителями из Словакии. 

Но самый интересный процесс, с моей точки зрения, начался в Латинской Америке. В 1988 году кандидат на пост мэра бразильского города Порту-Алегри от Партии Труда Оливиу Дутра выдвинул идею «бюджета участия», которую и реализовал после своей победы.

Суть идеи в следующем. Составление бюджета начинается снизу. Город Порту-Алегри разделен на 16 районов. В каждом есть народный совет, составленный из представителей гражданских ассоциаций, клуба матерей и других местных групп. Общегородская организация – Совет представителей, формируется из членов народных советов, по двое от каждого, избранных в своем округе. Этот Совет составляет список приоритетов для муниципальных работ. Сперва делегаты составляют список потребностей: строительство школы или медицинского центра, прокладка канализации или ремонт дороги. Обозначают стоимость работ, причем она определяется не чиновниками: граждане пишут, за сколько они могут организовать выполнение своей заявки без участия городских властей, если бы им выдали средства на руки. Затем делегаты и Совет представителей встречаются с чиновниками городской администрации и определяют «удельный вес» каждой потребности, соответствующий проценту населения, нуждающегося в осуществлении того или иного проекта. После утверждения бюджета горсоветом, представители надзирают за выполнением каждого из них и, что особо важно – за расходованием средств. 85% жителей либо лично участвует в составлении бюджета, либо поддерживает эту работу. 

Подчеркну: внедрение этой системы не потребовало изменений в законодательстве. С правовой точки зрения, органы народного самоуправления, участвующие в составлении бюджета – сугубо «неформальные». Но легитимная городская администрация сама берет добровольное обязательство считаться с их рекомендациями и контролем. Эти обязательства могут быть даны кандидатом в мэры во время очередных выборов. И пусть только мэр или горсовет нарушит это обязательство: его встретит общегородская акция протеста!

Порту-Алегри – город масштаба Новосибирска, Екатеринбурга, Харькова, Днепра или Нижнего Новгорода. В нем живет около полутора миллионов человек. За десять лет из города трущоб он стал первым по уровню жизни в Бразилии.

Результатом успеха в Порту-Алегри стало то, что партия Труда из довольно маргинальной левой партии стала правящей. Её лидер, профсоюзный деятель Лула да Силва, до того трижды проигрывал президентские выборы, но выиграл с четвертой попытки в 2002м и стал самым успешным президентом в истории страны. За время его правления уровень бедности упал на 67%. Ещё недавно страна нищеты и трущоб Бразилия при да Силве уверенно обогнала Россию по всем базовым экономическим показателям. И даже технологически – сейчас самолеты построенные в Бразилии, а не в России успешно конкурируют с американскими и европейскими. А ведь ещё недавно кое-кто с усмешкой называл Бразилию «страной, где много-много диких обезьян»…

Я хотел повторить этот опыт в Новосибирске. Увы, война с Украиной перечеркнула эти планы. Нам удалось сделать первый шаг и победить единороссов на выборах, мэром города при поддержке общественников стал представитель КПРФ Анатолий Локоть – но он, увы, не решился на радикальные реформы. Шанс был упущен.

2.

Вдохновленные успехом эксперимента Порту-Алегри, альтерглобалистское и левое сообщество в 2001м году инициировало движение Всемирных Социальных Форумов (ВСФ) под лозунгом «иной мир возможен». Оно стало альтернативной Давосскому форуму площадкой экономических, политических и социальных дискуссий. В разные годы в них участвовали и представители правящих элит: нобелевский лауреат Стиглиц, финансист Сорос, философ Хомский, главы государств и политики левой ориентации. На Социальные Форумы собирается до ста тысяч человек; беднейшие участники едут автостопом. Например, один из моих российских коллег решил проверить, насколько это возможно, и вот так добрался из Москвы до… Мали. Через ВСФ координировались глобальные антивоенные кампании и международные протесты против ВТО и неолиберальных реформ МВФ. В 2004м там решили повсеместно продвигать свободное программное обеспечение. 

Я участвовал в организации Соцфорумов в России. Первый прошёл в 2005м году. Он подвел итоги кампании борьбы с монетизацией льгот. Монетизацию мы тогда не отменили, но немалых уступок для пенсионеров добились. Драматичным стал второй Российский Соцфорум, прошедший в дни саммита «большой восьмерки» в Питере. Я уже рассказал о связанном с ним моем непростом личном опыте, а теперь покажу эту ситуацию под другим углом зрения.

Тогда я хотел ещё раз попытаться вытащить пестрое российское гражданское общество и «несистемных» левых из состояния маргинальности. И написал письмо Путину: так, мол, и так: у российского государства есть два пути: первый – закрутить гайки, и тех протестующих, кто попадется – посадить. Так сделал в Генуе в 2001 Сильвио Берлускони, который расстрелял протестующих, было несколько погибших. Второй путь – выделить в городе «красную зону», запретную для демонстраций, и разрешить протесты вокруг нее. А потом было бы здорово встретиться с делегацией антиглобалистов, и выслушать их предложения по вопросам, обсужденным на саммите.

К моей радости, Путин выбрал второй сценарий. И поручил главе оргкомитета Сергею Приходько и мэру Санкт-Петербурга Валентине Матвиенко взаимодействовать с нами. Итог превзошел мои ожидания. Нам разрешили делать что угодно к северу от Невы, и выделили идущий под реконструкцию стадион им. Кирова на Крестовском острове в качестве места для сбора и проживания активистов. Трудно было желать большего.

Иные товарищи, правда, меня критиковали за выбор места на изолированном острове, откуда выходы легко перекрыть – но на этот счет у нас был продуман план, да никто и не мешал активистам приходить и уходить со стадиона.***

 Забавно, что это привело тогда к досадному конфликту с пламенной Ольгой Курносовой – тогдашним лидером питерского отделения ОГФ Гарри Каспарова. За несколько дней до открытия саммита Гарри позвал меня через трех посредников на «конспиративную встречу». Мы меняли машины, вынули батарейки из телефонов, в итоге приехали в какой-то окраинный парк, и оказались с ним на поляне… в окружении трех или четырех телекамер. Нет, это был не Лайфньюс и не вездесущие папарацци, прокравшиеся за нами по пятам. Их пригласил Гарри – запечатлеть процесс «тайных» переговоров. А мы тогда по-настоящему занимались конспирацией чтобы доставить в Питер всех активистов, способных на прямое действие, и люди реально рисковали свободой. Так что я посмеялся, вежливо поблагодарил за приглашение и ушел, оставив журналистов общаться с чемпионом. И потом старался ОГФ ни на какие стратегические встречи не звать. Нарвался в итоге на публичные разборки и обвинения «в соглашательстве» из-за согласия на стадион как опорную базу. У меня был план организовать встречу активистов с Путиным. Валентина Матвиенко была готова посредничать и по согласованию с оргкомитетом приехала на тот самый стадион, а каспаровская часть актива устроила ей обструкцию. Это стало для меня важным уроком о важности выстраивания правильных отношений с союзниками; а с Ольгой нас судьба вновь свела, уже как друзей и единомышленников, в эмиграции в Киеве.*** 

Но тогда, в 2006м, проблема поджидала нас в другом месте. 

Эйфория от удачной договоренности развеялась, когда по всей стране начались повальные аресты собиравшихся ехать в Питер. Мы допускали что-то подобное в отношении ряда членов организационной группы, и привезли их в город тайно; а вот задержания полутора тысяч рядовых участников никто не ожидал. Это был абсолютный рекорд.

Но Форум открылся! Незадолго до его начала, к удивлению многих, приехала Матвиенко. Чтобы убедиться, что план можно реализовать, и есть вменяемые люди для встречи с президентом. Вечером того же дня было оговорено время  встречи и на собрании оргкомитета Форума сформирована делегация. Мне доверили роль переговорщика.

Следующим утром поехал в город. Когда я шёл по его полупустой «красной» части на встречу с представителем властей, ко мне визжа колесами подрулила старая «шестерка*** *. Из окна проорали: «Вот он, держи его!». Ко мне подлетело несколько здоровых лбов и без предупреждения полезли в драку. Впрочем, они сильно не старались. Откуда-то раздался свист, лбы умчались на «шестерке», а их место заняли полицейские: «Пошли, сука!».

В общем, меня задержали «за хулиганство». А моих коллег задерживали «за справление мелкой нужды на Невском проспекте» и за то, что «ругались матом по-швейцарски». Встреча не состоялась. Через трое суток мне удалось доказать свою невиновность, и не только добиться возбуждения уголовного дела, а даже и найти одного из нападавших – оперативного сотрудника 18 отдела ГУВД Санкт-Петербурга. Но что толку-то? 

3.

Резонный вопрос: что это было? И кто и почему сорвал официально согласованную встречу? Я отвечаю очень просто. Одно крыло в президентском окружении было настроено на конструктив, а другое его сознательно торпедировало. И в то утро организовало провокацию, потому что иначе предотвратить встречу Путина и «несистемной оппозиции» не могло. Зачем? Не знаю. Знаю другое: ФСБ тогда меня на полном серьезе считало агентом английской разведки; думаю, можно было выстроить конспирологическую версию о руке Ходорковского; кто-то не хотел признать, что «экстремисты» и «оранжисты» на самом деле разумные и ответственные люди с внятной точкой зрения. 

В любом случае, из-за чьих-то сугубо конъюнктурных соображений десятки тысяч не самых плохих граждан убедились: в системную политику вход только по пропускам, и диалог вновь не получился. Мне многие потом с усмешкой повторяли: «Ну что, мы же говорили! Никаких разговоров с оккупационным режимом». А я ещё раз сделал строго противоположный вывод: это мы не додавили.

Значит ли это, что договариваться о чем-то с властями бесполезно? Да, бесполезно. Они не видят в обществе договаривающуюся сторону, реальную силу. Максимум, на что власть готова – небольшие маневры, чтобы сбить напряженность. Но вести диалог нужно. Потому что только так мы можем объяснить – не власти, а не искушенным в политике гражданам – суть нашей позиции. Показать альтернативу.

Один из способов вести разговор – через систему электронного правительства и электронного парламента. «Высшая власть в Российской Федерации принадлежит народу» – так гласит Конституция. При этом права вносить законы граждане не имеют. Только через посредников: депутатов, правительство, верховный суд и президента. 

И это неправильно!

4.

В 2011 году мы с Аленой Поповой придумали в Новосибирской области эксперимент: народное выдвижение законов на специальном портале в Интернете. Люди набрасывали идеи (некоторые полностью самостоятельно, другие я приносил со встреч с избирателями) и голосовали за них. То, что вызывало резонанс, я как депутат вносил в Думу.

Когда мы начали, было много скепсиса. Дескать, люди выдвинут нечто ужасное и нереализуемое, типа отмены всех налогов или повышения всем зарплат в десять раз. В Америке, например, граждане собрали подписи в Пентагон с требованием построить «звезду смерти» из «Звездных Войн». Пентагон им был вынужден ответить, что она будет слишком дорогой, и при этом уязвимой для русских ракет и проект нецелесообразен. Но у нас ничего такого не было! То есть такие идеи возникали, но не собирали значимого числа подписей. Зато рекордсменом стал такой законопроект: дать право матерям с малолетними детьми переходить на сокращенный рабочий день, чтобы иметь возможность забирать детей вечером из детского сада. «Единая Россия» его отклонила (под предлогом того, что это снизит конкурентоспособность женщин с детьми на рынке труда). А ведь он долго висел на волоске! Жаль, не удалось его отстоять.

Но тогда большого распространения наша новосибирская инициатива по народным законопроектам не получила. С одной стороны, низкий уровень доверия к Думе в принципе, с другой стороны, партийный характер инициативы многих отпугивал, а присоединиться партфункционеры «ЕдРа» побоялись. Плюс кремлевские СМИ старательно демонизировали мою скромную персону, после чего многие люди просто напрочь переставали верить хоть в какую-то содержательную работу.

Однако вода точила камень: зимой 2012 года в своей предвыборной программе Путин озвучил готовность вносить в парламент те инициативы граждан, которые наберут в Интернете сто тысяч подписей. И идея народных законопроектов, или, как сейчас модно говорить – краудсорсинга, получила второе дыхание, превратившись в «Российскую Общественную Инициативу».

Я считаю, что

представительская модель демократии себя исчерпала.

Даже в развитых странах уровень доверия к демократическим институтам снижается. Причем – на фоне роста доверия к институтам гражданского общества. 

5.

Реализация системы электронного парламента – первый шаг к важной цели: самоуправляемому обществу, где правительство имеет техническую функцию и избирается народом, а парламент не нужен вовсе.

Есть и другая причина, по которой представительская демократия ущербна изначально – чисто психологическая: вот у нас есть мини-коллектив, в нём собрались представители разных течений. Мы, разумеется, стараемся найти общий язык. То же делают и депутаты: они друг друга видят чаще, чем избирателей, и потому, если я буду кого-то из них называть полным идиотом (как иногда хочется, да и надо бы), то какой-то закон мы не примем из-за отсутствия компромисса. Это, если говорить цинично, означает, что парламент – это кузница, где перековывают нормальных людей в двуличных подонков, говорящих избирателям одно, а друг другу – другое. И отследить это превращение невозможно в силу природы человека и системы представительской демократии. Сработать может только система, в которой «народный» избранник окажется в гуще избирателей, а не среди таких же посредников. Тогда он будет представлять интересы выдвигающего коллектива. А еще

лучше – обойтись без избранников,

а задавать вопросы напрямую избирателям.

В случае с парламентом дело не в несовершенстве процедуры выборов. Это вопрос технический. Но сам принцип избирательной гонки предполагает, что преимущество имеют либо кандидаты, в чью пользу могут отмобилизовать голоса крупные сетевые структуры (власть или корпорации), либо те, что имеют доступ к большим деньгам (корпорациям и власти). То есть де-факто

представительская демократия

включает в себя имущественный ценз.

И главный вопрос не в том, как сделать, чтобы выборы были честными, а в том, как изменить систему, чтобы она отражала реальные предпочтения граждан страны. 

Сейчас же власть говорит себе, что, мол, нужно перерисовывать голоса. Ведь всё равно парламентом можно манипулировать, если не из Кремля, то из офисов крупных компаний. А значит незачем рисковать стабильностью, вводить уважаемых людей в искушение, тратить деньги и силы – раз можно сделать так, чтобы «правильные» депутаты всегда принимали нужные решения. Тем более, что даже когда у власти не было большинства, всё равно с Думой решали «как надо». Но стоило это Кремлю гораздо дороже.

Давайте разберемся, что мы можем предложить в области государственного устройства. Начнем с того, какая демократия нам нужна. Точнее, как сделать так, чтобы это слово перестало быть в России ругательством, а стало тем, чем должно быть – властью народа.

Иммануил Кант предлагает формулу категорического императива: «поступай так, чтобы ты всегда относился к человечеству и в своем лице, и в лице всякого другого как к цели, и никогда не относился к нему только как к средству».

Лучше не скажешь.

Ведь средства у нас есть. И мы их знаем.  

Одно из них – оружие.

2.

Почему либералы почти поголовно и даже многие левые боятся этой темы? Почему пугливо оглядываются, едва слышат слово оружие?

Ведь они сторонники самоуправления, защиты от государства, взятия людьми в свои руки их судьбы, отпора эксплуатации и насилию. Всему этому нет и не может быть ничего ближе, чем право на владение и ношение оружия.

У государственников, как левых, так и правых, есть свои соображения насчет монополии государства на насилие. И я с ними согласен: я против парамилитарных формирований в любой ситуации, кроме военной. Но я считаю, что у каждого человека должно быть право на отпор от насилия.

Это глубоко созвучно с сутью мировоззрения всех левых.

Что главное в левой идее?

Что человек берет в свои руки свою жизнь и судьбу.

Но осуществить эту важную цель – мало. Надо сохранить жизнь и судьбу в своих руках. И не только свою. Важно проявить солидарность и помочь близким, друзьям, соседям, единомышленникам. Опыт столетий обманов и предательств показал: доверить это дело государству нельзя. Оно много раз показало, что стремится лишить человека права и свободы распоряжаться своей жизнью. Между тем, человеку, вольной личности, доступно средство защиты – оружие. 

Я – за право каждого человека владеть оружием.

Не хочу, чтобы вы решили, что в левой среде я одинок на этой позиции. Её разделяют коллеги из «Социалистической стрелковой ассоциации» Соединенных Штатов (The Socialist Rifle Association/SRA). Они видят свою задачу в создании в левой среде культуры оружия и обучение самозащите членов угнетенных и маргинализированных групп. Но огнестрельное оружие и самооборона – лишь часть идеологии этой организации, которую в ней называют философией Общественной самообороны. Она достойна внимания.

Это сравнительно новое начинание. Вы можете узнать про него больше на сайте организации , а я продолжаю мысль.

Надо сказать, что, будучи депутатом, я участвовал в создании движения «Право на оружие» – российского аналога американской «Национальной стрелковой ассоциации» США (National Rifle Association/NRA), подобной ассоциации в Великобритании и во многих других странах. 

При этом, заранее предупреждая обычные и хорошо знакомые возражения, утверждаю: если внимательно, честно и непредвзято посмотреть на опыт разных стран, легко увидеть: связи между правом на огнестрельное оружие и ростом преступности нет. Помечу вдобавок, что там, где это право есть, число преступлений, связанных с неприкосновенностью жилища, снижается. Воры и другие преступники боятся отпора. 

Нет сомнений: преступники, если они хотят получить оружие, его получат. На криминал запреты фактически не распространяются. Но распространяются на граждан.

Мы за многое и совершенно справедливо порицаем порядки Российской Империи. Но этот достоин одобрения: до революции в России оружие было широко доступно. Но когда мужики шли село на село – стенка на стенку, то, бывало, дрались и жердями, и топорами – но никогда огнестрельным оружием. Сколько бы перед этим ни выпили.

Полицейских свидетельств о таких случаях я не знаю. 

3.

Есть славная американская шутка. Бабушка с серебристой завивочкой рулит себе, рулит. Её останавливает полисмен. И как обычно, первым делом спрашивает: 

– Мэм, есть ли у вас оружие? 

– Есть, сэр. 

– Покажите? 

Бабушка вытаскивает сумочку, достаёт пистолет, показывает… 

– А ещё есть? 

– Есть. 

– Покажите. 

Открывает бардачок, достает револьвер. 

– А еще? 

– Да. 

Лезет под сиденье, достает обрез, показывает. 

– Мэм, кого же вы так боитесь??? – спрашивает полисмен.

– А вот именно, что сейчас уже никого не боюсь! 

И действительно, когда у бабушки и любого другого человека всё это есть и это законно – чего им бояться? Особенно, если люди умеют с ним обращаться. 

Это создает баланс между общественным и личным. Это – залог того, что мой дом – действительно моя крепость. И если кто-то нарушит мои границы, даже представитель власти, не имея на то разрешения, тот рискует получить пулю. А тому, кто эту пулю отправит, ничего за это не будет.

Сегодня в России мы видим много примеров, как власть безо всяких ордеров врывается в дома оппозиционеров и адвокатов. И это формирует психологию нации. Если люди понимают, что у них могут быть плохие отношения с властью, но есть граница, которую она просто так пересечь не может, потому что у гражданина есть право её пристрелить на пороге, это формирует совершенно другую – позитивную – картину мира. Картину мира куда более свободных людей.

Ну, а проблемы, связанные с применением оружия, решаемы регулированием. Это технические вопросы. 

О чем я? А вот о чем. Покупая оружие, гражданин обязан предъявить удостоверение личности и должен быть включен в общенациональную базу данных. После этого каждая проданная ему единица оружия должна пройти баллистическую экспертизу. Чтобы выстрел из неё был идентифицирован и однозначно привязан к её владельцу. Тогда каждый понимает: применение оружия – не анонимно. 

Больше того, уже есть технология, позволяющая произвести выстрел из пистолета или винтовки исключительно и только рукой их покупателя. И никого иного. Это – тоже важный метод борьбы с анонимностью применения оружия. 

Далее, нужно запретить «импульсную» покупку. То есть – сделанную под влиянием внезапной эмоции: гнева, обиды, возмущения, безумия и т.д. То есть оплатив заказ, клиент может забрать товар не раньше, чем через две недели. Когда аффект ушел.

Режим хранения предусматривает, что оружие не доступно детям, подросткам и вообще – тем, кто им не владеет, и применить его может только хозяин.

Что в этой сфере творится в России? Принятая там сейчас система гораздо более опасна. Каждый может купить травматическое оружие. Проблема в том, что, с одной стороны, травмат выглядит так же, но при этом намного дешевле, а значит – доступней. А с другой – психологический барьер для его применения гораздо ниже, чем для огнестрела. Тот, кто его применяет, считает, что точно не убьёт. 

Но убить может. Известно немало смертельных исходов и крайне тяжелых увечий. Владельцы огнестрельного оружия ответственнее относятся к вопросу, применять его или нет. Хорошо, что травматы пока не все покупают… А те, кто покупает, не все применяют. Когда мы разрешим продажу огнестрела, то сможем сравнить статистку покупки и применения этих видов оружия. 

Не думаю, что надо запрещать травматику. Но любопытно сравнить, кто победит в конкуренции.

4.

Каково бы ни было оружие, в обществе будущего (и в каждой местной общине) оно собственность гражданина. Личная вещь. Принадлежит только ему. И если оно приобретено законно, то дополнительного контроля со стороны государства нет и быть не должно.

Конечно, кого-то община наделяет функциями охраны порядка. При внезапной тревоге они – милиционеры, шерифы, название не играет роли, важен смысл: уполномоченные местные жители – её защищают. А также следят за порядком в ежедневном режиме. 

Наличие в каждом доме оружия, определяет границы, которые сама община не может перейти по отношению к своему члену.

Так формируется баланс общественного и индивидуального пространства. Надеюсь, я буду чувствовать себя в такой общине очень комфортно.

Поясню для интересующихся. Я уважаю оружие. Я ценю оружие. Я выступаю за право всех моих соседей-общинников иметь оружие.

Я неплохо стреляю. Но сейчас оружия у меня нет. 

Когда-то Сергей Есенин написал про Ленина «Одно в убийстве он любил – перепелиную охоту…» При всем моем добром чувстве к Ленину, охоту я не люблю. Не хочу просто так убивать животных. Один мой дед, который воевал сравнительно немного, был заядлым охотником. Другой, прошедший всю войну снайпером – никогда больше не брал в руки ружье. И мне не советовал делать это без веской причины.

Но сходить на охоту я могу. Когда нужно произвести отстрел, допустим, кабанов, если они слишком сильно расплодились и это угрожает биологическому балансу. Или – можно представить себе такую ситуацию – когда охота, это средство добычи пропитания. Но, по совести говоря, не понимаю, как люди это делают ради развлечения, в качестве спорта.

5.

Но если уж говорить о развлечениях, приведу одну историю. Случилась она в Якутии в начале 2000х годов. Тогда на разведку в эту республику со мной приехало несколько ребят. И был среди них мой тогдашний заместитель и просто друг Саша Кожин. Невысокий. Худой. Утонченно-интеллигентного вида. Даже в чем-то рафинированного. Как денди лондонский одет. В очень хорошем шерстяном сером пальто, в котором довольно странно смотрелся в Якутии. В золотых очечках. 

И вот якутские десятиведерные мужики-стрелки говорят нам: 

– А пошли на охоту!

Мысль их читается по глазам. «Посмотрим, какой ты Сухов!» Хотят оценить, насколько мы (по их понятиям) круты. 

– Ну, пошли! – говорим. 

Потому что отказаться нельзя. Запишут проигрыш.

И вот крутые якутские парни на серьезных джипах везут конкретно проверять на вшивость субтильных москвичей. Испытывать. И в тайге, у излучины, где в Лену впадает какая-то река, которая по местным меркам – мелкий ручей, а по нашим… как минимум – Москва-река, встаем мы лагерем.

А на дворе ранняя осень. То есть Лена ещё не замерзла, а «малая» река уж во льду. И пацаны говорят с таким скептическим прищуром:

– У нас есть обычай: перед началом охоты – сыграть. Ну чтоб заранее понять: кто и что из себя представляет, кто какой стрелок, кого куда ставить. Сыграем?

– Что ж не сыграть! Сыграем. А как?

– Да просто: ставим на лед банку Кока-Колы. Для яркости. И бьем по ней из многозарядного ружья.

– И всё?

– Всё. Первый попадает – она отлетает. Второй попадает – дальше отлетает. Кто попадает – молодец. А не попадает – она лежит. Кто её не собьёт – тот проиграл. Штрафную пьет. Врубились? Идет?

– Ну, идет. Что ж такого? Попробуем! – говорю за всех. И думаю, как бы не опозориться. Якутские охотники, они ж известно какие – белку за сто шагов в глаз бьют!

Но делать нечего, не отвертишься. Хозяева ставят банку. Далеко. Первым всегда стреляет хозяин ружья. Он попадает, банка отлетает. Ход мой, я стреляю – отлетает.

– О, молодец! – говорят. 

Я приосаниваюсь и накатываю рюмочку. 

Настает очередь Сани Кожина в сереньком пальтишке. Мужики смотрят с утроенным скепсисом. Дают ружье с явными колебаниями: 

– Знаешь, как с ним обращаться? Стрелял когда-нибудь? 

– Да так, – отвечает Кожин, – бывало. Чего-нить как-нить разберусь…

И стреляет. Банка подлетает. 

Он снова стреляет – пока она ещё в воздухе – и опять попадает. Она продолжает полет, а он бьёт в третий раз и снова попадает. Все в шоке. Никто из пацанов так не может… 

А банка-то улетела так, что её и не видать. Или разорвало ее.

– Ты – кто вообще? – спрашивают Сашу пацаны.

– Да так, стрелял немножко раньше… Кандидатом в сборную олимпийскую был, но что-то вот в бизнес ушел… – застенчиво говорит Кожин, протирая очечки.

– Знаете что, – говорят тут мужики. – Хрен с ней – с охотой! Мясо мы взяли, водка есть… 

Соревноваться в реальной охоте с Саней никто не захотел. Признали: честь Москвы он отстоял. 

В этой истории – глубокий смысл. Если у очень интеллигентного человека в очень стильненьких очечках есть пистолет или винтовка, он может им пользоваться. Может дать реальный отпор, защитить себя, свою семью и свой дом. И враги ещё подумают, лезть ли. А если таких мужчин несколько? А если их много? 

Ответ, по-моему, понятен.

6.

В начале моей первой избирательной кампании в Новосибирске на телеканале «Россия» в прайм-тайм показали фильм Аркадия Мамонтова «Бархат.Ру». Это пропагандистская поделка про ужас революции. Прежде всего – «оранжевой». Её главная тема – наезд на оппозиционеров – Каспарова, Яшина, Вашингтонский обком, Джорджа Буша, Немцова, звездно-полосатый флаг, американский империализм, агрессию, печеньки Госдепа и т.д. Дескать, вот они – враги, «пятая колонна», либералы, боевики «оранжевых революций». 

Смотреть с начала – так обычная тухлая жвачка рос-ТВ. Но в середине вдруг – бац, вставочка. Минут на пять. Мол – те-то всё только болтают про «ненасилие», но есть в стране и те, кто всерьез готов взять оружие. И идут кадры, снятые кубанской ГТРК в лагере «Левого фронта» в Краснодарском крае за год или два до выборов.

Там я с бородой, в арафатке, с винтовкой, стрельба по мишеням, боевые искусства, прорыв цепей ментов. Буквально – на пять минут. Типа, вот они, «готовящие гражданскую войну» – Пономарев, Удальцов и их люди. Но, в первую очередь, пальцем показали на меня: вот вам главный партизан – Пономарев. А дальше снова про Яшина, Каспарова, Немцова. 

Это – самое начало кампании. Меня в области никто не знает. Только элита. А рядовые граждане и фамилии такой не слыхали. Но они-то как раз меня в фильме и не замечают, реагируют на известные фамилии. А вот руководство – очень даже.

«Боже-Боже!» – восклицает губернатор, его аппарат и прочие местные боссы. «Миронов к нам прислал террориста, экстремиста. Кошмар!» И шлют людей к Миронову – изъять меня из списка. Но у Миронова поддержка Реймана, с которым я много работал, и он вежливо гонит их вон. 

Меж тем кампания идёт своим чередом. Люди узнают меня всё больше и лучше. Подходит время финала. И тут какой-то умник решает этот фильм повторить. И его снова показывают в конце ноября. А народ-то меня уже знает…

И едва он кончается, как мне сразу идёт море звонков. Сотни. И на телефон, и в предвыборный штаб. Говорят все примерно следующее: «Мы думали, вы просто очередной депутат… А вы – настоящий человек. За вооруженную борьбу с гадами!», «Куда приходить? Где идёт запись в отряды?», «Где оружие? Когда его будут раздавать?», «Мы хотим идти на Москву, дайте нам винтовки!» 

Это – не шутки. Абсолютно. Звонивших абонентов – тысячи полторы тех, кто хотел записаться на выдачу оружия. Вот вам и кино: в России есть люди, готовые к борьбе.

7.

И ведь это – только одна область, и год благополучный, когда всё ещё хорошо. Что сейчас? Пенсии отобрали. В Донбасс бабло вбили. Коронавирус допустили и не справились. Тысячи людей погибли. Другие потеряли бизнесы. Работу. Деньги. 

Представьте себе, что сейчас такое покажут по ТВ? Сколько народу придет записаться? И это – только пехота, царица полей, как учит великий Александр Суворов. 

А если всё же использовать в политике военные сравнения: вот – командующий, вот – его штаб с гигантской задачей: разгромить врага. В нем – не амбициозные болтуны и карьеристы, а рабочие лошадки, опытные прикладники – профессионалы. Кто-то занят разведкой/контрразведкой, кто-то – планированием, снабжением, разработкой операций. Они готовят всё, чтобы командующий принял верное решение, и чтобы оно было осуществлено. 

Это может работать, даже если командующий – не один. Даже если это какой-то Совет, сопредседатели и т.д. Главное, чтобы у штаба были силы, которые он может двинуть вперед. Которые, как спел Егор Летов, смогут убить в себе довлеющее над ними и обнуляющее наше общество вооруженное до зубов против своих граждан государство.

Знаю точно: я всегда найду сто своих – то есть наших – людей на ста ключевых промышленных предприятиях страны. 

И люди смогут взять власть в свои вооруженные руки.

Смею в этом усомниться. Да, человеческую природу никто не отменял. Воруют во всех странах мира без исключения – иначе не было бы громких скандалов то в Штатах, то в Германии, то в Китае. Но общество и правоохранительные структуры везде реагируют на них по-разному.

Вспомним и нашу историю. Что, уровень коррупции при царе, при военном коммунизме, при НЭПе, при Сталине, при Брежневе, при Ельцине и при Путине был одинаков? Нет. Человек – существо рациональное. Он взвешивает риски и возможности, и действует исходя из этого. Если честно заработать намного легче, чем воруя – человек будет честно зарабатывать. И не станет нарушать закон, если риск понести наказание слишком велик. 

Серьезное наказание, кстати, не обязательно должно быть суровым. Если человек сам не ценит свою жизнь, живет одиноко и в тяжелых условиях – ему, может, и высшая мера нипочём. А если он долгие годы работал и зарабатывал себе достойную пенсию, то её потеря может оказаться страшнее тюрьмы. У каждого – свой страх. Главное в наказании – неотвратимость. Плюс отношение общества – если четверть страны сидела, как в России, а миллион человек постоянно находится за решеткой, такое наказание перестает быть чем-то особенным в глазах очень многих. И в сочетании с ущемлением прав прошедших лагеря – сидел? не возьмем на работу! – оно приобретает ещё и оттенок мученичества.

На самом деле человек очень быстро меняет криминальный характер своего поведения, адаптируясь к изменениям среды. Я уже приводил пример близкой нам Грузии. Теперь расскажу про Штаты. Вы никогда не задумывались, почему в американских боевиках так распространен образ «плохого полицейского», при том, что любой, кто был в Америке, знает, что они деньги не берут и общество их уважает?

Причина проста. Всё, что показывают в кино, когда-то таким и было. До начала 1980х. И относились к полицейским так же, как у нас. Человека в форме боялись, обходили стороной, любой контакт с ним грозил обернуться серьезными неприятностями и финансовыми потерями. Всё изменила реформа полиции в 70х годах прошлого века.

Состояла она в том, что, во-первых, в полиции ввели важное условие: теперь любой новобранец, без исключений, начинал с того, что несколько лет служил патрульным на улице – узнавал специфику работы. Во-вторых, создали службу внутренней безопасности, но выстроенную не так, как наша – с системой ротаций, не дающей её сотрудникам обрасти связями. И главное – изменили систему оплаты труда. Теперь государство гарантировало уровень пенсии до 75% оклада, плюс бесплатное медобслуживание, льготную ипотеку и другие льготы. Но одно лишь только подозрение в коррупции лишало сотрудника всего. А остаться без пенсии из-за одного проступка никто не хотел. Менее чем за десять лет уровень доверия к полиции вырос с 15% до 78% (в России в 2011 году было около 14%, в Западной Европе 75%, в Восточной – 60%, в Грузии – 88%). Значит, решить вопрос можно? Можно.

2.

В современной России на госслужбе ситуация, как когда в Америке. Однако у нас называть коррупцию пороком выглядит лукавством. 

В путинской России коррупция – это механизм управления,

способ распознать «свой-чужой».

Работает система очень просто.

Вас избрали мэром города. Или просто назначили на любую должность, связанную с распоряжением бюджетом. Вам нужно его на что-то потратить. Скажем, заасфальтировать улицу. Приходит лето. Денег Минфин вам не перечисляет – смотрит, какая будет динамика доходов, чтоб потом не оказаться крайним. Пока вы не получили денег, вы не можете объявить тендер – а он, по закону длится 45 дней, то есть раньше, чем через два месяца, работы не начать. Скоро август. Вы видите, что работу вовремя не сделаете, и вас за это накажут. Начинаете судорожно звонить знакомым дорожникам и просить сделать работу под честное слово. Кто-то нехотя соглашается – но предупреждает: всё будет стоить в два раза дороже. А то вдруг вас снимут, с кого тогда спрашивать? 

Допустим, вы соглашаетесь. Деньги приходят, как водится, в декабре. И вам нужно так подделать материалы конкурса, чтоб победила компания, сделавшая работу, а не те, кто предлагает дешевле. Те, естественно, идут к прокурору. Но вы там должны оказаться раньше, и договориться, чтоб он слушал вас, а не обиженных подрядчиков. Не бесплатно, конечно. И чтоб оплатить его услугу, с подрядчика надо спросить откат. 

Вы спросите: а если он не согласится? Может. Тогда асфальт положат в декабре-январе. И весной он, конечно, развалится. К вам придет проверяющий. Чтобы он отстал, ему придется заплатить. То есть всё равно без отката не обойдетесь, да ещё и без дороги останетесь. Результат вы регулярно видите на наших улицах.

3.

Какой же из этого вывод? Очень простой:

даже добросовестно настроенный чиновник

в условиях российского законодательства и системы управления

не в состоянии работать, не нарушая закон.

И в этой ситуации большинство из них рассуждает так: «если всё равно есть вероятность сесть, то почему не компенсировать себе риски, попросив подрядчиков о скромном личном вознаграждении?» Как бы в виде премии к зарплате. Тем более, что в бизнесе зарплаты намного выше. А потом они искренне обижаются, когда их называют «жуликами и ворами». Система такая…

Так что же делать? Ситуацию можно исправить четырьмя важными решениями.

Первое. Доходы надо спустить на нижний уровень. Не надо гонять налоги в Москву и обратно, как тот самый откат.

Если чиновник сам регулирует поступление денег, он сам делает все нужные шаги; в крайнем случае – всегда может взять кредит в банке на покрытие временно возникшего дефицита.

Второе. Воровать должно стать невыгодно.

Выгодной должна стать честность.

Чиновника надо финансово заинтересовать в экономии бюджета.

Представьте: вы в семье планируете, сколько денег потратить на продукты в этом месяце. Отложили эти деньги. Потом оказывается, что тысячу сэкономили. Но вы же её уже согласились потратить. Вполне можно угостить супругу внеплановым тортиком или купить ей цветы, правда? Так же должно быть и в государстве. Запланировали на асфальт потратить миллион. Депутаты цену одобрили, финансисты заложили цифру в бюджет. А чиновник уложился в восемьсот тысяч. Справедливо будет ему выписать за это премию? Думаю, да. Он ведь мог договориться с поставщиком, чтобы тот поставил цену миллион, а потом двести тысяч ему принес в конверте. Но это риск. А если ему официально заплатить пятьдесят? Меньше, чем двести, зато без риска, и ещё стал народным героем – деньги сэкономил, можешь ещё детский садик отремонтировать. Сейчас это запрещает закон, и мне не удалось провести такую поправку в новой редакции закона о Федеральной контрактной системе. Прокуроры-то тут же без денег остались бы, депутаты этого допустить никак не могли…

Третье. Система оплаты труда чиновников должна стать гибкой.

Фиксированный фонд оплаты труда каждого подразделения должны утверждать депутаты соответствующего уровня. Но должна быть возможность перераспределять его так, как считает нужным руководитель. Многие бы пошли на большое сокращение штата ради роста зарплат остальных. Тогда бы на госслужбу пришли честные профессионалы, а не профессиональные плутократы, как это часто бывает сегодня.

Четвертое. Наказание за коррупцию должно означать полное отлучение провинившегося от общественных денег.

Осужденный или даже уволенный по причинам подозрений в коррупции должен пожизненно терять право на пенсии, пособия, субсидии или льготы.

И последнее. 

Толерантность к коррупции должна быть нулевой.

Компромиссов быть не может. Любое серьезное подозрение в коррупции должно стать основанием для приостановления исполнения властных полномочий. При наличии доказанных фактов – пожизненный запрет на занятие должностей в госвласти и в госкомпаниях.

Абсолютно уверен: если мы поймем, что коррупция не причина, а следствие, и будем адекватно и решительно бороться именно с её источниками, то быстро снизим воровство в стране если не до нуля, то до приемлемых величин. Главное – помнить: рыба гниет с головы. И пока Цезарь вне подозрений, борьба с коррупцией обречена на поражение.

Рассматривая вопрос об аресте «белгородского стрелка», судья задал подозреваемому несколько вопросов.

– Вы возражаете против такой меры пресечения?

– Я не возражаю.

– И не хотите ничего пояснить?

– Не хочу. Точнее, как-то, может, и возражаю, но разве я имею право?

В этом диалоге вся суть отношений между российскими гражданами и российским правосудием.

Российское правосудие – как казино. Вроде всё по правилам, а простой посетитель выиграть не может, и любая победа иллюзорна. По статистике число оправдательных приговоров в суде колеблется в районе 1%. Для сравнения – в Европе их больше 25%, в США – около 20%. Зато такой же как у нас показатель – в Китае. 

Еще статистика. Преступления против представителей власти в 22 раза реже завершаются оправданием обвиняемого, чем должностные преступления, совершенные самими представителями власти. То есть брать взятки безопасней, чем давать! Нам говорят – это советская традиция. Но в 1937м, например, в разгар террора оправданий было 10%. В дореволюционной России их число колебалось вокруг 30%. В советское время процент оправданий начал падать после смерти Сталина, и к началу правления Горбачева дошел до 1%. Во время перестройки начался было рост оправданий, но пошёл вспять с началом реформ 1990х. Исключение – суды присяжных. Там процент оправданий около 20%.

Почему так? Главная причина: судьи считают себя не независимыми арбитрами, а частью госаппарата. Самыми добросовестными из них движет не желание восстановить справедливость, а установка покарать подсудимого. Из лучших побуждений они исправляют ошибки следствия, выполняя работу прокуроров – «а иначе воры и убийцы останутся на свободе». И впрямь, с такой работой правоохранителей они будут регулярно проигрывать любой состязательный процесс с мало-мальски грамотным адвокатом.

2.

С этой проблемой сталкивались все страны. Решение одно – гласность. И подотчетность судей и прокуроров обществу. Их выборность, хотя бы на местном уровне – отличный способ привлечь внимание к их работе. У нас есть телеканалы, посвящающие огромное внимание уголовной хронике; но они не увлекаются показом судебных заседаний: на этом этапе уже все ясно. Возвращение в суд состязательности изменит там атмосферу. И, конечно, надо резко усилить роль суда присяжных – увеличивать финансирование, чтобы присяжные участвовали в его работе, не теряя в зарплате. Судей местных судов надо вывести из подчинения председателей, сделать независимыми во всех отношениях.

Главное, что надо изменить в работе судебной системы: сделать суд храмом справедливости, а не высшим полицейским органом, как сейчас. Суд – место защиты, а не наказания. Защиты людей друг от друга, от государства, от недобросовестных фирмачей. 

Решения судов могут быть суровы.

Но они должны быть понятны обществу и

восприниматься как справедливые.

Порой говорят: справедливых решений нет. Это неправда. Справедливость есть всегда. Поступать по справедливости – значит поступать так, как большинство сочтет справедливым. Это не всегда по закону, и даже не всегда правильно. И в каждый момент времени справедливость будет разной. Но в её защиту – это и есть роль подлинного суда.

В XIX веке Россию, а отчасти и мир, потрясло оправдание присяжным Веры Засулич, стрелявшей в Санкт-Петербургского градоначальника генерала Трепова и тяжело его ранившей (подробней я расскажу об этом в одной из последующих глав). С одной стороны, преступление было налицо – нападение на одного из высших чиновников империи. С другой – огромная часть общества восприняла оправдание Засулич как акт справедливости и прославила адвоката, присяжных и председателя суда Анатолия Кони.

А вот иная история, что называется – с противоположным знаком. В 1920х годах в Штатах орудовала банда Аль Капоне. Он был весьма изобретателен – легализовал незаконные доходы через сеть дешевых прачечных. Оттуда и пошло выражение «отмывать деньги», а очень многие американцы и теперь стирают не дома, а в особых прачечных – это дешевле, чем покупать стиральную машину. Посадить Аль Капоне долго не удавалось. В итоге его осудили за неуплату налогов, дав сверхвысокий приговор – 11 лет. Общество понимало, что его судят не за налоги, но рукоплескало решению суда.

3.

А что же у нас сегодняшних? Недоверие и неприязнь к суду. Их корни – в его откровенной избирательности. 

Российский суд работает по принципу генерала Франко:

«друзьям – все, врагам – закон».

Думаю, ничего хуже этого нет и быть не может.

Но как ещё могло быть в 1990х? Приватизация в капиталистической России была политически мотивирована и осуществлялась на грани, а то и за гранью закона. Власть формировала себе опору, защищая её от посягательств «реакционных» правоохранителей. Неравные условия конкуренции между приватизированными гигантами, генерирующими огромные финансовые потоки, и всеми остальными, давили на суды. Олигархи платили деньги и заказывали музыку. 

Лучшие сотрудники правоохранительной системы в 1990е годы ушли в крупные финансово-промышленные группы. Качество подготовки дел даже по обычным уголовным делам резко упало. Бандитизм резко вырос, возникли мафиозные группы. При этом сажать обычных уголовников, воров и убийц было нужно. Судьи начали доделывать работу следствия, перестав быть независимыми и объективными. Тогда-то грозный и репрессивный советский суд и стал в понимании людей вдобавок ещё и несправедливым.

Такое унижение силовиков не могло остаться без ответа. И едва к власти пришел Путин, отыгрались на бизнесе, заменив тот произвол – своим. Его символ – дело Ходорковского.

Если называть вещи своими именами, то Ходорковский построил свою империю на предприятиях, не им созданных, и полученных у государства по бросовым ценам. Да, никто не мог заплатить больше. Да, после распада СССР их разворовывали. Но это не отменяет факта: с точки зрения общества приватизация была несправедливой. Но при этом на вопрос: «нарушил ли он закон в ходе приватизации?», ответ: «нет». А на вопрос: «а уходил ли он от уплаты налогов?», ответ: «да, уходил». «Но нарушал ли при этом закон?» «Нет, не нарушал». 

Немалую долю прибыли ЮКОСа, как и всех олигархов, давали тайные и не очень сделки с государством: что можно – приватизировать, где можно – не платить налоги, как можно – заблокировать конкурентов. А откуда ещё взяли бы деньги вчерашние комсомольцы и сотрудники развалившихся НИИ? Но формально закон Ходорковский не нарушал – ни при приватизационных сделках, ни в налоговых схемах. Как и любой умный, осторожный человек, окруженный умными юристами, знающими законы. 

Вопрос: «он крал?» Ответ: «с точки зрения неискушенного в юриспруденции большинства – крал. А с точки зрения закона – нет». Тогда в стране была масса людей, умудрявшихся нарушать даже такие, всецело служившие личному обогащению, законы. А Ходорковский всё делал легально. Применял тысячу и один способ сравнительно честного зарабатывания денег.

Сажать его в тюрьму было не за что. Но силовики хотели просигналить бизнесу, кто в доме хозяин. И просигналили. При этом большинство восприняло посадку Ходорковского как справедливое возмездие за неправедную, хоть и законную, приватизацию. А ценой этой посадки стало полное уничтожение независимости судебной власти и глубокий моральный кризис всей правоохранительной системы. Фактически, надо констатировать:

правоохранительной системы в её европейском понимании

в современной России нет.

4.

В июне 2012 года я поехал в Тбилиси на Дни Европы. Эта был мой первый визит в столицу Грузии. Мне выпала тяжкая роль защищать во враждебной среде позицию России по Южной Осетии и Абхазии на местном телевидении. В этих республиках я был много раз, а в Осетии – сразу после войны 2008 года, поэтому мнение об этом конфликте у меня было твердое и однозначное.

Но главная моя цель была другой. Я хотел увидеть реформы Саакашвили и реальный, без пропаганды расклад сил в республике. Договорился о встречах с представителями оппозиции и власти. Но всё стало в целом понятно уже по пути из аэропорта в гостиницу.

Меня вез молодой парень. И ругал Саакашвили на чем свет стоит. И от народа он-де оторвался, и авторитарен, и на месте не сидит, и деньги не пойми на что тратит, когда люди бедно живут, и много чего еще. И тут справа показалось стеклянное здание необычной формы.

– Что это? – спрашиваю.

– О, дорогой, это наша новая полиция такая.

– Министерство, что ли?

— Нет, это управление ихнее такое. Районное.

Трехэтажное здание мне напоминало что угодно – офис компьютерной компании, музей современного искусства, автосалон – но только не полицейский участок.

Я задумался.

– Так вот вы за что президента ругаете? Дорого стоит, наверное…

– Нет, что ты, дорогой. Это пусть строит. Они совесть заимели, наконец.

И сколько потом ни встречал я грузин, и оппозиционеры, и сторонники Саакашвили, все называли реформу правоохранительной системы его главной заслугой. Люди самых разных взглядов говорили: коррупции в стране теперь нет.

Грузия. Самая коррумпированная республика СССР. Огромный репрессивный аппарат Советского Союза был бессилен в борьбе с круговой порукой грузинских воров в законе и взяточничеством партаппарата. А тут – победа над коррупцией в эпоху дикого капитализма всего за несколько лет? Если бы об этом говорили не суровые противники, я бы не поверил.

Тем же вечером я оказался на приеме в президентской резиденции. Странное здание, надо сказать – что-то среднее между Капитолием и Рейхстагом, стоящее на горе над городом. Внутри в публичной зоне – экспозиция подарков разных мировых лидеров президенту Саакашвили. Российских – нет. Спрашиваю охранника, тот грустно говорит, что надеется дождаться при своей жизни. По глазам видно, что сомневается в этом.

В гостевой зале расставлены столы. Пока ищу свою табличку, ко мне подходит красивая девушка лет двадцати пяти. 

– Вы же Илья?

– Да…

– Меня зовут Катя. Я буду вас сегодня сопровождать, можно?

Я уже начал думать что-то не то про знаменитое грузинское гостеприимство, но подошел высокий молодой человек, и приобнял Катю за талию.

– Разрешите представить – мой муж, Рафаэль *** Рафаэль Глюксманн – французский журналист и режиссер, сын писателя и философа Андре Глюксманна, героя событий 1968го года во Франции.***. Но он француз, и почти не говорит по-русски, уж извините…

Я почувствовал некоторое сожаление. Мы поздоровались и заняли места за столом. Катя протянула мне визитку. На ней была написана её должность – «Эка Згуладзе, первый заместитель министра внутренних дел, начальник полиции». Ого! В разведке или в МИДе я бы ещё мог представить мою собеседницу, но в полиции???

Она увидела моё замешательство и рассмеялась.

– Что, не похожа?

Я собрался сказать, что совсем непохожа, но тут встал Саакашвили: «Минуточку внимания!».

Минуточка растянулась на добрый час. Президент увлеченно рассказывал о новой Грузии, о своих проектах, о возрождении курортов Батуми, о переносе парламента в Кутаиси (чтобы разбить столичную тусовку), о строительстве нового города на границе с Абхазией (чтобы наглядным примером сагитировать абхазов воссоединиться с грузинами), об электронном правительстве (тут я им позавидовал), и о многом другом. Было видно, как ему всё это нравится. Он похвастался даже моим твитом со встречи с Медведевым, когда российский президент сказал, что «у Грузии есть, чему поучиться». В общем, было видно лидера, человека с ясным видением будущего своей страны. 

Впрочем, через полгода его правящая партия проиграла парламентские выборы. Хотя в результате экономических реформ экономика Грузии выросла на 70% в период с 2003 по 2013 год, а доход на душу населения примерно утроился, но бедность лишь незначительно снизилась. В конце второго срока Саакашвили около четверти населения было все ещё бедным, а безработица составляла 15%. Грузинский лидер и Екатерина Згуладзе, ставшая к тому времени министром внутренних дел, не нарушили закон и признали победу бывшего российского олигарха, совладельца банка «Российский Кредит» Бедзины Иванишвили.

…Когда Саакашвили под аплодисменты закончил, мы продолжили разговор.

– У вас тут в Грузии всё непохоже…

– Да, у нашего президента свой стиль, – улыбнулась Катя.

– Наверное, поэтому он и вызывает у всех столь сильные эмоции. У одних – любовь, у других – ненависть?

– Может, и так. Мы об этом не думаем. Нам Миша не дает. Работать надо…

Услышав что-либо подобное из уст российского чиновника, я бы это воспринял как возмутительное лицемерие. Но Кате почему-то хотелось верить. А ещё больше хотелось расспросить о стеклянном здании, виденном на пути из аэропорта, и о загадочном единодушии граждан Тбилиси в оценке победы над коррупцией в грузинской полиции. Что я и сделал. 

И для начала попросил Катю рассказать о себе. Все-таки её облик у меня категорически не вязался со словом «полиция».

– Ну, вообще-то я журналист по образованию. Родилась в 1981 году. После университета работы не было, подрабатывала переводчиком, пристроилась в инвестиционный фонд, работавший в Грузии. Потом в 2004м пришел Саакашвили. Он назначил Вано Мерабишвили министром внутренних дел, тот позвал меня. Нет, у меня нет юридического образования и вообще я внешний человек для всей этой системы. В этом и была вся идея. Изнутри систему не меняют.

Саакашвили начал с того, что тотально уволил всех сотрудников ГАИ. На службу призвали волонтеров – молодежь. А потом заменили и остальную полицию. Затем очистили аппарат министерств и ведомств – так же, резко и бескомпромиссно. И ситуация в корне изменилась. Не понадобилась смехотворная партия «Народ против коррупции», которую возглавил гротескный персонаж – племянник президента Путина, бывший сотрудник ФСБ Роман Путин. Всё сделала власть. Сама. Это – реально. И это – пример. В том числе – для Украины. Но в первую очередь – для России.

5.

«Но ведь Грузия маленькая», – возможно, скажете вы. «И население там небольшое. В таких условиях со злоупотреблениями справиться легче». 

И будете правы. На первый взгляд. Но давайте обратимся к цифрам. 

В Грузии в начале реформ было 100 тысяч полицейских на 4 миллиона жителей. 1 миллион полицейских при населении в 140 миллионов – это в России. В процентах это составляет 2,5% вооруженных и привыкших хорошо жить людей в Грузии, и 0,71% в России. Таково соотношение численности «правоохранителей» и населения в наших странах. Как видите, в России решить задачу проще. Впрочем, это только полиция…

Еще раз: Грузию считали самой коррумпированной республикой СССР. В начале 70-х годов ХХ века Эдуард Шеварднадзе отметил своё вступление в должность Первого секретаря ЦК компартии республики кампанией против коррупции и теневой экономики. В первые полгода на этом посту он уволил 20 министров, 44 секретаря райкомов партии, десятки других советских и партийных чиновников. За решетку отправились многие «цеховики». На места уволенных бюрократов назначили сотрудников КГБ, МВД, молодых технократов. Но скоро жизнь снова вошла в колею. 1970-80-е годы порой называют «золотым веком» грузинского подпольного бизнеса. 

Москвич, ленинградец, туляк, приехав в Грузию, дивился уровню местной жизни. Он видел много личных машин, солидных каменных домов, не похожих на домишки колхозников срединной России. И грузины, казалось, жили в большом достатке. Их пенсии, зарплаты и соцпособия были выше среднесоюзных, при тех же ценах и тарифах. 

А при желании и небольшом усилии купить можно было почти всё, что большая часть советских людей считала дефицитом. И к удивлению покупателей, товары были местного производства. Хоть и с этикетками, похожими на западные. То была продукция так называемых «цеховиков». Благодаря закрытости экономической системы СССР и предприимчивости местных жителей, она была вполне конкурентоспособной. 

Сотни подпольных фабрик работали в домах и даже на госпредприятиях. Порой по указанию из Москвы, либо ради её благосклонности, власти проводили акции борьбы с тайным бизнесом и его покровителями-бюрократами. По начатому в 1976-м делу против «цеховиков», поставлявших продукцию в десятки магазинов в европейской части СССР – от Одессы до Набережных Челнов, осудили больше 120 человек. Но теневые торговые сети становились всё шире, а новых покровителей всё больше. Дельцы возвращались и вскоре cоставили костяк предпринимательского слоя. 

В независимой Грузии унаследованные от СССР частное производство и торговлю легализовали. Но она унаследовала и коррупционные связи и обычаи. Можно сказать, что уровень коррупции на всех уровнях при президенте Эдуарде Шеварднадзе был сравним с тем, что был при первом секретаре ЦК КП Грузинской ССР Эдуарде Шеварднадзе *** 

Эдуард Амбросиевич Шеварднадзе (1928-2014) –C 1956 по 1961 год – первый секретарь ЦК ЛКСМ Грузии. с 1965 по 1972 год – министр охраны общественного порядка и министр внутренних дел республики. Генерал-майор внутренней службы. C 1972 года первый секретарь ЦК Компартии Грузии. Член Политбюро ЦК КПСС, депутат Верховного Совета СССР. В 1985-1990 годах министр иностранных дел СССР.  В декабре 1991 – январе 1992 годов в Грузии был смещен тогдашний президент Звиад Гамсахурдиа. По одной из версий за переворотом стоял Шеварднадзе. Его пригласили возглавить временный высший орган власти в стране – Госcовет Республики Грузия. А 11 октября 1992 года на всеобщих выборах избрали главой Парламента Республики Грузия. После введения должности Главы грузинского государства Шеварднадзе безальтернативно избрали на этот пост. В период его правления власть в Грузии последовательно коррумпировалась, что вызывало рост недовольства граждан. 2 ноября 2003 года в Грузии прошли парламентские выборы. Оппозиция заподозрила власти в фальсификации итогов голосования и призвала к акциям гражданского неповиновения. Массовые народные выступления, получившие название «Революция роз», принудили Шеварднадзе уйти в отставку.***. 

Но когда «Революция роз» привела к власти Михаила Саакашвили и его команду, ситуацию удалось переломить. 

6.

Полиция – самый показательный эпизод. Своего рода – витрина реформы. Но ведь эта сфера, как и любая, связанная с госслужбой, напрямую зависит от сферы сопредельной –налогообложения. При Шеварднадзе коррупция в ней была так велика, что у власти просто ни на что не было денег. Эксперты утверждают, что его правительство пало так легко во многом потому, ничего не могло профинансировать, включая собственную безопасность. Коррумпированность сделала его совершенно беспомощным. 

Одной из первых правительство Саакашвили реформировало систему сбора налогов. 

В 2009 году президент Грузии представил Закон об экономической свободе. Парламент принял его в 2011 году. Он ограничивал возможности государства вмешиваться в экономику и был направлен на сокращение государственных расходов и задолженности на 30% и 60% соответственно. А также запретил правительству изменять налоги без проведения всенародного референдума по ставкам и структуре.

Доходы бюджета выросли в разы – не от роста налогов, а от роста числа работающих предприятий, которые начали их честно платить. Была налажена служба государственного аудита, год за годом качественно анализирующая бюджетные доходы и расходы. Правительство получило деньги на другие реформы и вложения в развитие инфраструктуры. Служащим впервые за много лет стали платить нормальные зарплаты – дали им возможность работать честно, которой не было при Шеварднадзе, когда полицейскому, не берущему взятки, не на что было жить.

Коснулись реформы и судебной системы. При Шеварднадзе, несмотря на хаос, царивший во многих сферах, исполнительная власть построила систему жесткого контроля власти судебной. После прихода Саакашвили она распалась. Судьи были завязаны на конкретных чиновников, и когда те ушли, эти связи исчезли. Часть судей растерялась, а другие были готовы работать независимо, и стали эту независимость проявлять. 

Но возникла парадоксальная ситуация: борьба правительства с коррупцией требовала жесткости, а независимый суд её не проявлял. Поэтому исполнительная власть стала строить систему контроля над судебной, добиваясь нужных ей решений.

После 2012 года, когда Саакашвили покинул свой пост, а его люди – структуры власти, всё повторилось: контроль над судом вновь исчез и они заработали без оглядки на власть. Это черта переходного периода – когда рушится одна система, а другой ещё нет, степень свободы в стране выше и гражданское общество это использует. Сегодня международная организация Transparency International*** ведет мониторинг правосудия, её эксперты ходят на процессы и сообщают о результатах. 

Деконцентрация власти расширила плюрализм и в суде, и в СМИ, освещающих его работу. Телеканал «Рустави» стал активно критиковать правительство. Телеканал «Имеди» и другие, чтоб не уступать конкурентам, тоже включились в освещение этих тем, часто раздражая власти, которые вновь пытались установить утраченный контроль. Но вмешательство Европейского суда по правам человека помешало им подчинить «Рустави». 

Это – парадоксы молодых демократий. Такова цена, которую они платят за своё развитие. Но несмотря на издержки, молчать о которых нельзя, этот опыт позитивен и отвечает на важный вопрос: почему реформаторам в Грузии удалось изменить полицию, судебную и налоговую систему, а также ряд других узлов государственной системы? 

Потому что в этом была суть – идея и цель их политики. И у них хватило на это воли. И сил, чтобы одолеть страх. Ведь такой проект неизбежно связан с риском для правящей группы. И немалым. С другой стороны – сторонники Саакашвили не считали «государевых людей» – полицию, судей, налоговиков и других коррумпированных чиновников – своей социальной опорой. И без сожаления расстались с ними.

Разница между Грузией и Россией в том, что грузинские власти

не хотели видеть в коррупции ни источник сверхдоходов,

ни инструмент управления.

А нынешние российские – хотят, видят и используют.

В отличие от правительства Саакашвили и последующих президентов Маргвелашвили и Зурабишвили, Путин ведет политику приватизации государства; делает коррупцию инструментом управления, а чиновников всех уровней – лично зависимыми от начальства; строит систему, опираясь не на граждан, а на силовые структуры и их огромный состав.

«Силовархия» – так в 2006 году назвал новый порядок, создаваемый в России, мой хороший друг политолог Дэниел Трейсман, кстати, входящий в Международный экспертный совет «Высшей школы экономики». Силовархия – это ситуация, когда власть в стране принадлежит службам, которым государство делегирует право на применение силы, а они, в свою очередь, захватывают и присваивают такую меру власти, что становятся не служебным, а ключевым элементом государственной системы. Стержнем путинской «вертикали». *** Нравится ли мне неологизм Трейсмана? Звучит он странно для российского уха. Но он, как минимум, оригинален, и отражает положение, созданное в стране. 

7.

Каково же оно в той сфере, которую мы обсуждаем? 

Когда вы слышите слова «режим личной власти», важно помнить: личная власть как таковая – президента ли, иного ли высшего управленца, и вообще чья угодно – редко простирается дальше его вытянутой руки. От силы – рабочего места. Имей он даже самые большие полномочия. 

На деле её реализуют люди, работающие на нескольких уровнях и секторах аппарата управления. И в разных структурах, подконтрольных членам группы интересов, которая привела и усадила того или иного деятеля в самое главное кресло. Ему выбирать – на кого опереться, через кого действовать. Путин выбрал силовиков. 

Так, сколько их сегодня в России? Данных много. Официальным веры нет. А независимые ученые-исследователи и журналисты-расследователи пишут: в 2018-2019 годах – от примерно 2,6 млн до примерно 4,5 млн человек. Не стану приводить цифры по службам – у разных экспертов они довольно отличаются – но назову «рода войск»: армия, ФСБ с погранвойсками, Федеральная служба охраны, Министерство внутренних дел (полиция), Росгвардия, Следственный комитет, СВР, прокуратура, ФСИН, ФТС, ФССП, МЧС. 

По максимуму выходит – 6% трудоспособного населения. Больше, чем в СССР. Хотя в России народу вдвое меньше, чем в Союзе. 

В нем было три силовые корпорации: армия, КГБ и МВД. В ходе корежения страны в 1990х, они делились, изменялись, к ним прибавляли новые. Тогда и государство, и его силовые службы ослабли, буквы КГБ будили страх. Реформаторы, говоря о всевластии чекистов, избежать которого старались, делили ведомство на отдельные структуры. Сейчас самая молодая силовая служба – Росгвардия, созданная в 2016 году и вобравшая войска МВД.

8.

Но государство силовиков – это не список организаций и их личный состав. Это основания, способ и логика принятия решений. Их круто изменил 2014 год. Прежде логика укладывалась в модель силовики – гражданские, или, как порой говорили: погоны – пиджаки. Но оккупация Крыма и начало войны с Украиной мигом вывели вперед силу. А все прочие – управленцы, экономисты, политтехнологи и дипломаты (не говоря уж о «социальщиках» и «культурниках») обслуживают принятые в рамках силовой логики внутри- и внешнеполитические решения. Либо трепыхаются на периферии. Кроме, разве что, пропагандистов. Но их отряд мастеров резкой силы, воюющих на внешнем и внутреннем фронте – исключение. В любом случае, они работают на силовиков – исполняют их решения, продиктованные амбразурным мышлением.

Политические институты продолжают слабеть, спасибо поправкам в Конституцию и «обнулению» президентских сроков Путина. В ходе этой кампании власть опробовала включение в свою систему плебисцитных форм голосования. А очередной способ управляться с такой процедурой, как выборы, она отработала в 2019м в ходе выборов в Мосгордуму, когда эксперты МВД и ФСБ сперва отсеивали неугодных кандидатов, а в ответ на протесты ввели в бой Росгвардию, СКР и суды. Впрочем, не всё было гладко, и в Думу прошло немало «не тех». Но это мало кого смутило. Опыты будут продолжать.

Вместе с политическими институтами и процедурами слабеют политический ресурс, политическое влияние, политический капитал. А растет вес всего того же самого, но силового. Реальностью стала «силовая судебная система», которую мы обсуждали и силовое предпринимательство. 

Что это такое? Как пишет социолог Вадим Волков – это использование организованной силы и навыков её применения для конвертации этой силы в рыночные блага на постоянной основе. Часто это продажа реальных и мнимых услуг – «охраны и безопасности». Или «отжим» предприятий и иной собственности. То есть – коррупция. 

Ситуация опасна для развития страны. Процветания и жизни народа. Нормой стали обман, насилие и произвол. Права и свободы личности постоянно под угрозой. 

Вопрос: когда в стране произойдут крутые перемены и союз нового класса и других трудящихся придет к власти, что делать с этой колоссальной махиной, вобравшей 6% населения, и фактически отделившей многих из них кастовыми границами от нас – обычных граждан?

9.

Нам говорят: их много, они вооружены, обучены, корпоративно сплочены, хорошо оплачены, многие ясно сознают свои интересы. Страна огромна, в её масштабах эту машину не изменить. А замена отдельных её узлов и «винтиков» приведёт к хаосу. 

Нам нагло врут. 

На примере Грузии видно, как беззастенчива эта ложь. И Грузия – не единственный пример. Вспомним членов Советского блока – Болгарию, Венгрию, ГДР, Польшу, Румынию, Чехословакию и ряд других стран. Там имелись крупные, организованные и привилегированные силовые корпорации. За годы перерождения «народных демократий» в неэффективные бюрократии, они совершили немало преступлений. А в Польше и Румынии применили силу против рабочих и народных движений. 

В итоге, после крушения этих режимов победители применили к лицам, причастным к пыткам, преследованиям, коррупции и иным злоупотреблениям и преступлениям процедуру люстрации*** 

Люстра́ция (от лат. lustratio – очищение посредством жертвоприношения) – законодательные ограничения для политической элиты прежней власти, вводимые после смены власти, в виде ограничения активного и пассивного избирательного права, а также права на участие в управлении делами государства. Явление это не новое. Люстрации, например, применяли в ходе денацификации в Западной Европе или хрущевской десталинизации. Наиболее решительные формы она приняла в конце XX века в посткоммунистических государствах Восточной и Центральной Европы в виде недопущения на госслужбу, в аппарат государственного управления, правоохранительные органы, на иные важные посты и в учреждения системы образования лиц, связанных с прежним тоталитарным режимом, в том числе функционеров правящих партий, сотрудников и агентов органов госбезопасности. Предполагается, что осуществление люстрации должно придавать легитимность новой власти путём решительного разрыва с практикой старой власти, воспринимающейся как преступная и неправовая. Люстрационные процессы в широком смысле слова происходили в разные годы в странах Европы, освободившихся от нацистской власти, в странах Латинской Америки (при переходе от военных диктатур к демократии), а также в ЮАР и Ираке. В Латинской Америке и Южной Африке на практике наказание понесли немногие представители прежней власти; люстрация в этих случаях превращалась в процесс национального примирения, во многом успешный потому, что элиты, возникшие и процветавшие при старой власти, сильно не пострадали.***.

В общем, люстрация — это законодательные ограничения для политической элиты прежней власти, на осуществление активного и пассивного избирательного права, а также права на участие в управлении делами государства. Вводятся они после смены власти. Точнее – режима.

Власть, обладающая политической волей и воодушевленная идеей, должна отдавать себе отчет, что старые лица, присвоившие себе статус «элиты», особенно в ситуации, как в России, где произвол и разложение достигли огромных масштабов, не могут и не должны занимать должности в государстве. Нужно вернуть понятиям доброе имя и чистые руки истинный, изначальный смысл.

Я уже писал: люстрация – не наказание. Это, напротив, в условиях, когда потенциальных и состоявшихся нарушителей слишком много, отказ от наказания, которое рискует перерасти в «охоту на ведьм», в обмен на прекращение вредительства. Очистка репутации власти от грязных пятен прошлого. В этом смысле – это акт правосудия.

Поствоенная Германия и страны Восточной Европы прошли через этот опыт после крушения своих тоталитарных режимов, решая: как закрыть путь к власти тем, кто причастен к злодеяниям? Что делать с проектировщиками, идеологами и пропагандистами режима? А что – с теми, кто отдавал приказы о разгонах народных манифестаций, распоряжения о пытках и неправосудных приговорах? Как обращаться с исполнителями – теми, кто бил митингующих; похищал оппозиционеров; обыскивал, арестовывал и допрашивал; лгал суду? С теми, кто выносил противозаконные приговоры? А с теми, кто секретно помогал спецслужбам? Распускать ли сами службы? Открывать ли их архивы? Запрещать ли правящие партии? А символы режима? Как менять скомпрометированный аппарат управления? А новый делать эффективным? И при этом не превратить ограничения в орудие политической борьбы и сведения счетов. 

Проблемы были сходными, а решения – нет. Первый люстрационный закон в Восточной Европе приняли в Чехословакии в 1991м – «Закон, предписывающий определенные дополнительные необходимые предпосылки для занятия определенных выборных и назначаемых должностей в государственных органах и организациях». В том же году это сделали Латвия и Литва. Болгария – в 1992м. Венгрия – в 1994м. Через год Албания и Эстония. Польша – в 1997м. Сербия – в 2003м. И все они заметно различались. Скажем, в Чехии люстрации коснулись не только примерно трети судей, «нарушивших принцип непредвзятости и беспристрастности» и 63% прокуроров или сотрудников силовых ведомств, но и работников СМИ, а в Болгарии – преподавателей университетов. 

Всё перечисленное, это с одной стороны – запрос общества (и он есть и будет в России), а с другой – вызов новым политикам, пришедшим к власти и строящим государство, где права и свободы граждан и их собственность священны и неприкосновенны. 

Очень схожие проблемы встанут перед теми, кто сменит режим в нашей стране. Им предстоит четко определить: за какие деяния и кто подлежит ограничениям и каким.  Каковы вообще эти ограничения – каких прав и позиций касаются. Кого увольнять, а кого оставить, например – в полиции или погранвойсках (нигде в Восточном блоке, кроме ГДР, всех подчистую не изгоняли). И как осуществлять процедуру в переходный период. Ведь смена власти – не мгновенна. И именно в этот момент аппаратчики и чинуши стараются сохранить позиции – свои и своей корпорации.

Считается, что в Восточной Европе люстрационные законы успешно сработали там, где номенклатуру полностью лишили влияния. Я тоже сторонник такого подхода. Был членом «Единой России» и не вышел из неё до начала перемен? Был членом исполнительной власти, нарушавшей права граждан, и не раскаялся? Не ушел в отставку до смены власти? Извини, ты сам выбрал на чьей ты стороне.

СССР тоже когда-то проходил через люстрацию, начатую Хрущевым и названную «десталинизацией». Но она была слишком робкой и нерешительной, чтобы достичь результата. Вряд ли удачен и другой пример люстрации – украинской. Как и в случае Хрущева, её авторы слишком сильно боялись, что она обернется против них самих. 

Есть и примеры совсем неудачной люстрации. Например, в Ираке, после падения режима Саддама Хуссейна, люстрация членов партии Баас привела к созданию мощной вооруженной оппозиции новой власти, которую не могли победить даже оккупационные американские войска. Это не приблизило урегулирование и нормализацию жизни в стране, а сильно их отодвинуло. Но не думаю, что можно сравнить партию робких бюрократов «Единая Россия» и военизированную и массовую партию арабских социалистов, прошедших горнила войн и революций.

Конечно, при принятии и осуществлении люстрационных законов в России нам надлежит быть объективными и справедливыми. Мы видели на примере и Украины, и других стран, как люди, ещё вчера говорившие, что им «Запад не указ», бежали в международные суды защитить свои ограниченные права. Поэтому уже сегодня пора делать наброски будущих законов. Особенно тех, что касаются люстрации. Имена и дела многих лиц, подпадающих под их действие, известны. Но, очевидно, немало ещё предстоит узнать. 

И в отношении всех, поправших честь и справедливость, должно свершиться правосудие.