Недавно перечитал прекрасные слова великого русского поэта Иосифа Бродского: «всегда жальче кого-то другого…»

Мне легко понять власть, если она бьёт меня. Мне предельно чуждо мироощущение жертвы. Я победитель. И на её дубинки мне плевать. С её точки зрения я их заслужил. С моей тоже. Я её враг. Она об этом знает. Вот и бьёт.

Но, как верно заметил нобелевский лауреат, «когда дают по морде кому-то другому в моем присутствии, вот это уже принять невозможно».

Российская система власти всегда имела единственную цель: бороться с такими, как Бродский. Так было при царе, так было при Союзе, и, тем более, так продолжается при Путине. И бьют друг друга по морде все – и быдловатые омоновцы, и самоуверенные бюрократы, и претендующие на интеллигентность оппозиционеры. Кто-то должен положить этому конец. И я это сделаю!

Лидер может быть во главе колонны, а может быть в центре. Я – в центре. Мне важно быть вместе со сторонниками и близкими, с моими согражданами, как говорится – и в радости, и в печали. Время фюреров ушло с XX веком. Фюрер Путин, фюрер Навальный, вождь Лимонов, дуче Муссолини… На кого-то они действуют возбуждающе, избавляют от необходимости думать и принимать самостоятельные решения. Но такие мужчины всегда несут разочарование своей семье. А для страны это наркотик, вызывающий тяжкую ломку. Быть мужчиной больше не значит быть мачо и агрессивным хамом. Быть мужчиной – значит быть готовым брать на себя ответственность за других.

Время войны сменяет время мира – время единения и общения. Победят не мастера и любители монологов, а умеющие вести диалог – те, кто слушает и слышит. Способность пропустить через себя боль друзей и даже незнакомых людей – важнее, чем умение причинить боль врагам.

Всепрощение – тупик. Всепонимание – выход и победа.

Стоит внимательно всмотреться в наше время и в уроки недавних лет, и становится ясно: выбор между революционным и эволюционным путем развития – ложен. Революция начинается не в Кремле и даже не в Москве. Она начинается в наших семьях, в наших домах, в наших дворах, в наших районах.

Кровавая революция – в интересах алчных и лживых политиков.
Мирная революция – в интересах наших детей.

Тот, кто говорит: «победим, а там разберемся, куда идти» – не знает пути и ему просто нечего сказать.

Тот, кто говорит: «не важно, кто придет на смену, важен сам факт смены власти» – не понимает ситуацию. Он – опасней первого.

Тот, кто говорит: «вы моя команда» – часто просто демагог. Он хочет быть один. Команда ему не нужна, ему нужна «пехота».

Тот, кто говорит: «верьте мне и не задавайте вопросов, а мои критики – мои враги» – лжет вам. Он хочет быть диктатором.

Тот, кто просит выбирать сердцем, сам его не имеет. Выбирать лидером надо человека, который предсказуем и шаги которого после победы точно известны, понятны и выгодны гражданину, отдающему ему свой голос. Выбирать надо того, кто несет мир и развитие, а не конфликт и месть.

2.

Давайте разделим для себя тех, кто устанавливает правила, и тех, кто по ним действует. Мой друг, писатель Юлий Дубов, как-то спросил: «представь себе, что у тебя пирог неправильной формы, и тебе его надо по справедливости поделить на две части. Как это сделать?» Я, верный своему техническому образованию, ответил по-простому: скатать его в шар и разрезать пополам. Он посмеялся, но предложил другое решение, решение не физика, но лирика: пусть режет один, а кусок выбирает второй. И это правильно. Ведь тогда нельзя поделить «под себя», как «реформаторы» 1990-х и путинцы 2000-х.

Самая стабильная политическая система в мире, американская, сделана именно так. Джордж Вашингтон, автор американской конституции, написал для всей страны правила жизни. И был единогласно назначен на пост первого президента. А когда убедился, что система работает, отказался переизбираться, заложив тем самым традицию, что никто не может оставаться президентом более двух сроков. Первые же выборы были весьма конкурентными. В них участвовали два близких соратника Вашингтона – Джон Адамс и Томас Джефферсон. И Адамс победил с преимуществом в три (!) голоса, хотя был действующим вице-президентом. А на следующих выборах Джефферсон взял реванш.

Мы, новый класс, напишем новую Конституцию России, которая раз и навсегда запретит монополизацию власти одним человеком или партией. Конституцию, которая гарантирует сменяемость власти и разделение властей. Конституцию, которая заменит власть политиков на власть правосудия в государстве правды.

России нужна устойчивая политическая система, которую никто из её участников не сможет изменить под свои нужды.

Она будет возможна, если выполнить пять простых фундаментальных правил:

Первое. В Системе нет единого руководящего центра, который может навязать волю остальным её участникам;

Второе. Ни одна из существующих в обществе политических сил не может контролировать основные элементы Системы;

Третье. Все ветви власти равны, независимы, контролируют друг друга и не могут приобрести роль главных в Системе. Судебная власть является хранителем Системы, её представители не могут участвовать в хозяйственной и политической жизни;

Четвертое. Главные хозяйственные и властные полномочия сосредоточены на уровне местного самоуправления и убывают от регионов к центру;

Пятое. Система защищена от попыток её изменить – процесс внесения поправок в Конституцию должен быть реализуем только в условиях консенсуса в обществе.

Я хочу создать новый российский Суд. Подлинно независимый от влияния политической власти. Юристам нельзя получать столь важное дело – система изнутри нереформируема.

Не хочу участвовать в забегах моих коллег-политиков во власть;
но хочу добиться невозможности захвата кем-то из них единоличной власти.

3.

Помните, я вам говорил, что физик? Так вот, меня учили: как оно будет тогда, когда все устаканится – это одно, а как туда дойти побыстрее да чтоб без потерь – совсем другое. Моисей не даст соврать. Да что там Моисей: все россияне, пожившие в 1990-е, когда им каждый день говорили, что все трудности – временные, это хорошо понимают. Оказалось в итоге, что все мучения при Ельцине – это всего лишь, чтобы из СССР попасть в путинизм. Так что переходный период – ключевой этап любых преобразований.

Тем более, что после начала войны России с Украиной мы стали все чаще слышать о казавшимся ранее невозможном: о возможности распада Российской Федерации. Думаю, дыма без огня не бывает, и если мы вообще хотим сохранить нацию, то вопрос переучреждения свободной Российской Республики будет перед нами стоять в полный рост.

Многое, описанное в этой книге, требует определенного времени для своего создания. Прямая демократия должна быть нашей целью, но скорее всего, в условиях послевоенного революционного хаоса её не получится ввести одномоментно (хотя я бы все равно попытался сделать для этого все возможное).

Но скорее всего, освобождённая от путинизма Россия сначала станет парламентской республикой, с подотчётным двухпалатному парламенту (верхняя палата избирается территориями прямым голосованием в двухмандатных округах, нижняя избирается по партийным спискам) правительством и с президентом, отвечающим за внешнюю политику и силовой блок, избираемым парламентом. Стремление перейти к прямой демократии будет выражаться с первого же дня в том, что максимум решений должно выноситься на референдумы общенационального и местного уровня.

Немедленная реформа, без которой вероятность территориального распада страны резко возрастет – это проведение децентрализации (в Украине аналогичная реформа стала чуть ли самой успешной) с перераспределением доходов на места. Самоуправляемые вооруженные общины – наш идеал, описанный в этой книге, и передача власти и денег на места будет первым шагом к его достижению.

Экономические вопросы даже во время переходного периода не могут быть оставлены «на потом», когда будет сформирована новая власть. Россияне должны с самого первого дня перемен почувствовать, что они, а не очередные жирные коты, стали приоритетом государства. С одной стороны, надо будет решительно отмежеваться от казнокрадов прошлого: пересмотреть результаты приватизации и национализировать бизнесы, построенные на близости их владельцев к власти (а в случае их поддержки Путина – еще и без колебаний конфисковать активы).

Бедный человек не может быть свободным. Мы должны будем провозгласить приоритетом развитие медицины, образования, науки, и доказать это решительными практическими действиями.

Свободный человек должен иметь возможность максимально раскрыть свой созидательный потенциал. И для этого нужна налоговая реформа, максимально стимулирующая малых предпринимателей действовать, не оглядываясь на жадные руки чиновников и силовиков. Преобразования в духе описанного ранее в этой книге, максимально переносящие нагрузку от производства на потребление, дающие возможность работать без поборов, но заставляя делиться при покупке предметов роскоши и дорогой недвижимости – это задача самого первого дня.

4.

Переходный период, думаю, реально пройти за два года. Именно такой срок нужно отвести на депутинизацию и перезапуск нормальной жизни в освобожденной стране. Последовательность шагов мне видится следующей:

Первое. Непосредственно после взятия власти – формирование военизированного Революционного правительства во главе с Председателем, Верховного Суда из 12 человек, Народной милиции для охраны общественного порядка, Национальной республиканской армии.

Второе. В течение 60 дней – подготовка стартового проекта новой Конституции, а также переходного избирательного законодательства (включающего правила создания партий, избиркомов, и единых для страны правил выборов от местного до общереспубликанского уровня).

Третье. В течение следующих 60 дней – формирование партий и избиркомов, подготовка выборов.

Четвертое. Следующие 60 дней – предвыборная агитация.

Пятое. За первые 150 дней параллельно с шагами два-четыре рабочей группой с применением технологий краудсорсинга готовится текст проекта Конституции.

Шестое. В 180й день проводятся итоговые выборы на трех уровнях (с двухлетними полномочиями), референдум о принятии Конституции за основу, делегатов в Учредительное собрание, которое должно (вместо с обществом в целом, которое пишет Конституцию в режиме краудсорсинга, как мы говорили выше) доработать Конституцию.

Седьмое. Учредительное собрание и парламент начинают работать на 200й день. Конституция должна быть готова и принята Учредительным собранием к концу первого года. Парламент обладает частичными полномочиями (контролирует бюджет, но не формирует Революционное правительство и судебную власть) – его задача подготовить основные законы, согласующиеся с новой Конституцией.

Восьмое. Согласно новой Конституции, второй год после смены власти отводится на принятие решений национальными субъектами о своей дальнейшей судьбе внутри или вне рамок России. Решение принимается на региональных референдумах после годичного периода обсуждений и свободной агитации, в присутствии международных наблюдателей.

Девятое. Выборы в постоянные органы власти проводятся по истечению двух лет с момента выборов (два с половиной года с момента смены власти), с этого момента реализуются все предусмотренные новой Конституцией полномочия всех ветвей власти.

5.

Особо подчеркну, что не думаю, что мы чего-то сможем добиться, если не произойдет самоопределение решивших участвовать в строительстве новой России народов, как единой нации. Это неизбежный этап развития, предшествующий уходу в прошлое национальных государств. Перепрыгивать его не нужно. Да и невозможно. Мы помним, к чему приводят попытки прыжков из одной формации в другую. Поэтому считаю важным повторить:

Система может быть построена,
только если Россия осознает себя единой нацией.

В моем понимании нация – не сообщество ненавидящих мигрантов одинаково белокурых и со стальными голубыми глазами славянских парней и девушек. И не пространство «россиян», заключенных внутри случайно нарисованных границ и объединенных лишь тем, что они говорят по-русски. Я вижу нацию-семью, где «один за всех, и все за одного». Где умеют совершать подвиги и защищать друг друга, если надо – наказывать и прощать, а если члена её кто обидит – дня не проживет. Настоящую Семью.

Это большая задача. И, возможно, кому-то кажется неосуществимая или требующая очень много времени. Но это не так. Главное – найти точный и верный путь к её решению. Примеры есть. В том числе и совсем недавние. Скажем – ЮАР.

Сорок шесть лет апартеида – политики официального разделения населения страны на привилегированную белую общину и дискриминированное черное большинство. В реальности же расизму там более 100 лет. Это время разделило страну. Стена взаимного страха, недоверия, и ненависти между черными и белыми была прочна, высока и почти непроницаема. С этой ситуацией столкнулся борец за права черных Нельсон Мандела после выхода из тюрьмы, где он провёл двадцать семь лет своего пожизненного срока. Через четыре года – в 1994-м – его избрали президентом. И на этом посту он немедленно столкнулся с морем проблем.

Наряду с борьбой с преступностью и нищетой, он добивается примирения народов и рас, живущих в стране. Их превращения в единую нацию южноафриканцев. Хотя отношения между белыми и черными близки к гражданской войне. Даже его охранники – белые профессионалы из спецподразделений и черные телохранители из партии Африканский национальный конгресс – не верят друг другу.

Между тем Мандела начинает объединять страну с того, что призывает белых и черных сотрудников администрации работать вместе: «Если мы объединимся, наша страна станет лучом света в этом мире».

Но ЮАР не только захвачена вихрем перемен. Жизнь идёт своим чередом, и страна участвует в международных первенствах по регби. Мандела замечает: во время матча команд его страны и Англии, белые болеют за национальную сборную, а черные – за англичан. Как и он сам, когда сидел. Потому что почти все игроки команды ЮАР – белые.

И ЮАР проигрывает. С крупным счетом. Но следующий Кубок мира должен пройти здесь. И Мандела говорит спорткомитету, решившему распустить сборную: «сейчас не время для мелочной мести» и убеждает отменить решение. А потом приглашает на чай капитана сборной – блондина-африканера Франсуа Пинаара. И говорит: «нам нужно вдохновение, Франсуа, чтобы построить нашу нацию». Убеждает его, что ради этого нужно победить. Сборная начинает тренировки, хотя никто не уверен, что игра объединит народ, расколотый годами расовых предрассудков.

Но Франсуа верит президенту. И в матче-открытии ведёт своих парней к победе над чемпионом мира Австралией. Затем – над Самоа. За них болеет уже почти вся страна, о которой Мандела говорит: это моя семья. Становятся одной командой его белые и черные охранники – вместе играют в регби. А ЮАР побеждает Францию и выходит в финал, где играет с непобедимой Новой Зеландией.

Парням предстоит финал на глазах миллиарда телезрителей. По пути на матч Мандела говорит: «Наша страна жаждет величия», а Франсуа думает: как это – после тридцати лет в крохотной камере он простил тех, кто посадил его туда. Напряженнейший матч завершает мощный дроп-гол африканера Джоэля Странски за несколько секунд до конца. Победа ЮАР со счетом 15:12 восхищает и черных, и белых. И хотя на пути к созданию нации это ещё не полная победа, это важный шаг на пути к ней.

У каждой нации особый путь к единению. Прежде, чем история сделает новый виток, мы пройдем свой.

6.

На этом очень трудном пути первым делом надо восстановить управляемость страны, разрушенную путинской «вертикалью власти», которая на самом деле лишила управленцев регионов и городов способности распоряжаться ресурсами и принимать самостоятельные решения. А потом сделать следующий шаг – создать минимально возможный набор правил, которые разделяет большая часть народа и которые реально действуют, а не только декларируются.

Потом можно постепенно усложнять систему, двигаясь в сторону максимальной децентрализации, интернационализации, прямой демократии и передачи максимально возможной власти некоммерческим негосударственным экстерриториальным саморегулируемым организациям. В ту сторону, которую я описывал в этой книге.

Настаивать на интересах нового класса, задачах научно-технического прогресса, целях экономического процветания, опоре на интеллект человека вне зависимости от его происхождения, убеждёний, или благосостояния.

Огромную роль в этот период играет поддержание порядка. Я всегда скептически относился к идеям всепрощения, ненасилия и тому подобным. Я помню, как под флагами христианского всепрощения действовала инквизиция, а завоеватели вырезали целые народы Нового Света. В результате индийской политики ненасилия распалась потенциально возможная огромная страна и сотни миллионов людей проливали кровь друг друга. Нет,

если в политической борьбе насилие не обязательно,
то в государстве оно необходимый элемент, сохраняющий страну, предотвращающий большую кровь и несправедливость, защищающий слабых и общие ценности.

Оберегать страну – долг и обязанность каждого деятеля новой Системы, гражданина государства правды. Но каждому из них, готовому осуществить насилие или объявить прощение во имя общего блага, любому политику в этой стране следует принять как ориентир формулу братьев Стругацких, которую мы уже обсуждали в этой книге: «счастье для всех, даром, и пусть никто не уйдёт обиженным». Если политик на это не способен, то для меня он недостоин власти.

Несколько раз я менял своё отношение к насилию. Когда-то и Мандела находился под влиянием мощной личности Махатмы Ганди. Однако после неожиданного расстрела мирной акции протеста черных в Шарпевиле в 1960-м году, он перешел к тактике партизанской войны против правительства. В 1961-м возглавил вооруженное крыло партии черных Африканский национальный конгресс. Организованные им акты саботажа были направлены на снижение инвестиционной привлекательности ЮАР, и имели целью снижение эффективности национальной экономики. Мандела был схвачен, провёл за решеткой двадцать семь лет и вышел на свободу лишь в 1990-м году.

Но после этого пришел к власти не сразу, а лишь через четыре года, которые провёл в напряженных переговорах с белым президентом ЮАР Фредериком де Клерком. Несмотря на напряженные личные отношения и соперничество на выборах, которые Мандела выиграл с убедительным преимуществом – 62%, он предложил де Клерку пост вице-президента. Это был красноречивый жест примирения в адрес белого меньшинства.

То есть Мандела, боевик, долгие годы посидевший в тюрьме, глава организации, признанной западным миром террористической (из-за этого Нобелевскому лауреату и кавалеру орденов со всего света целых восемнадцать лет после освобождения, вплоть до 2008 года, разрешали ездить в США лишь по личному приглашению госсекретаря), получивший вместе со своими соратниками пожизненные тюремные сроки, вдруг проявил милосердие к тем, кто охотился, пытал и убивал его и его товарищей.

Как это возможно? Что побудило его это сделать?

Государственная мудрость, не оставляющая места фанатизму. Политическая дальновидность, помогающая избегать авантюр. И умение стратегически мыслить, снимающее с повестки дня незначимые темы.

7.

В 2012 году в Грузии прошли парламентские выборы. К удивлению многих, в плотной конкурентной борьбе правящая партия президента Михаила Саакашвили их проиграла. И несмотря на многочисленные прогнозы, «кавказский диктатор» их результаты признал, и не пытался «подкрутить» несколько процентов, которые и решили исход всей битвы.

Впервые в истории этой страны произошла мирная смена власти.

И что же первым делом совершило новое правительство? Возбудило уголовные дела на большинство видных деятелей из числа своих предшественников. Толпа неистовствовала в одобрении репрессий: «распни их! Жулики! Во власти честных нет!»

Рейтинг Саакашвили резко пошёл вниз, а победителей – вверх… И каков результат? Вывод, который сделают другие политики, очевиден – ни в коем случае никому никогда нельзя отдавать власть. Те, кто придет на смену, повесят на тебя все грехи. Будет ли в Грузии после этого мирная смена власти? Надеюсь, но сомневаюсь.

Мандела это очень хорошо почувствовал и понял. Он не был властолюбцем, он хотел построить устойчивую политическую систему в интересах большинства.

Это было его большинство – черное население Южной Африки. Но он понимал, что без примирения с белым меньшинством в стране наступит хаос. Несмотря на все преступления белых против черных. И он поступил мудро, выбрав трудное, но необходимое примирение.

8.

Южная Африка подала пример всему миру. Но в России всё намного сложнее. Если в ЮАР принадлежность к политическим лагерям была почти однозначно определена цветом кожи, который невозможно поменять даже десятками пластических операций, то у нас есть целая каста людей, которая была твердокаменными «коммунистами» до 1991-го, стала горячими «демократами» в 1990-х и превратилась в убеждённых «консерваторов» в 2000-х. Это говорит об очень высокой степени «политической гибкости», а говоря простым языком – беспринципности, цинизме и лицемерии огромной части так называемого «политического класса».

Поэтому, не развязывая репрессий и не начиная охоту на ведьм, после победы и начала строительств государства правды, нам, тем не менее, придется провести люстрацию. То есть ограничить активное и пассивное избирательное право деятелей, чиновников и сотрудников силовых ведомств прежнего режима, замаравших себя воровством, коррупцией, участием в беззакониях, пытках, преследованиях оппозиционеров, принятии неправосудных решений и заказных приговоров. А также лишить их права на участие в управлении делами государства.

Иначе наш проект будет вынужден с куда более огромным трудом, а, возможно, и с жертвами, преодолевать тайное, но мощное сопротивление, что всерьёз замедлит перемену жизни народа к лучшему.

Воры, казнокрады и проходимцы, облепившие сегодня шест властной вертикали, должны быть отлучены от кормушки раз и навсегда. Преступники из «центров по борьбе с экстремизмом» и прочие заплечных дел мастера сядут. Но чувству мести не должно быть места в наших сердцах.

Как и чувству личной неприязни. Есть политический расчет, а есть человеческий. Я политик. Но человеческий расчет у меня всегда на первом месте. И это не позволяет мне руководствоваться эмоциями, которые я испытываю к кому бы то и было. Только соображениями общественного интереса и воспитанием, которое мне дали родители.

Действия новой власти нового класса будут продиктованы не эмоциями, а представлениями о справедливости и нашем общем благе.

Надо идти вперед. Надо думать о будущем. Опираться на примеры великих – таких, как Нельсон Мандела. Читая об этом великом человеке, я часто задавался вопросом: откуда в нем столько стойкости? Такая необъятная уверенность в окончательной победе?

Сам Мандела на этот вопрос отвечал, что и в самые трудные минуты, и в моменты счастья, ему придавало новые силы стихотворение английского поэта Уильяма Хенли Invictus – «Непокорённый». Когда-то он дал его своему игроку регби Пинаару, поставив задачу победить и объединить южноафриканскую нацию. Им и завершаю эту книгу:

Из под покрова тьмы ночной,
Из черной ямы страшных мук,
Благодарю я всех богов
За мой непокорённый дух.

И я, попав в тиски беды,
Не дрогнул и не застонал.
И под ударами судьбы
Была лишь кровь, но не поклон.

Тропа лежит средь зла и слёз,
Дальнейший путь не ясен пусть,
Но всё же трудности и бед
Я, как и прежде, не боюсь.

Не важно, что врата узки,
Меня опасность не страшит
Я – властелин своей судьбы.
Я – капитан свой души!

Новосибирск, Москва, Рига, Барнаул, Бостон, Вашингтон, Киев
2012-2013, 2017-2018, 2020, 2022

Они заходили в Украину, как освободители. Оказалось, что они захватчики. Они ожидали, что их будут встречать с цветами. Оказалось, что автоматными очередями. Они думали, что будут бороться с фашистами. Оказалось, что против них целый народ, который считает фашистами именно их. Смерть ждала за каждым углом. Буча и Ирпень – благополучные пригороды, которым могут позавидовать и пригороды Нью-Йорка по уровню жизни, российские солдатики из глухой провинции такого никогда не видели. И живут там, в основном, выходцы с Донбасса, которые прямо ждали момента отомстить за свой потерянный дом на востоке страны. Получается, россиян сначала психологически изнасиловало российское ТВ, потом отцы-командиры, а потом и весь украинский народ. Они действительно потеряли всякий человеческий облик, загнанные в угол, прячущиеся от бойцов теробороны в захваченных квартирах. И выливавшие злобу на тех, кто не мог им ответить – на женщинах и даже детях.

Не подумайте, что я их оправдываю. Вовсе нет, каждый из творивших зверства – военный преступник. Но я хочу сказать, что за каждым из них, в каждом их действии всегда присутствовало их военное руководство и их главный вождь – Путин. И никогда те российские военные, которые вели себя по-человечески в разных частях страны и даже говорили украинцам «простите, что мы тут» (а у нас на канале много и таких свидетельств), не загладят вину тех, кто поступал совсем иначе.

И после всего этого совершенно не удивительно, что мне буквально каждый день с 24 февраля 2022 приходится отвечать на вопрос: есть ли вообще хорошие русские?

Вроде как дурацкий вопрос. А как же?

А мы кто? Разве мы плохие?

Нет, какие-то исключения бывают, конечно. В семье не без урода. Вон, жулики и воры временно захватили Кремль и Охотный ряд. Ну ещё в регионах там кое-где… А так-то – какие сомнения?

«Крымнаш» со своими 80% поддержки малость подпортил благостную картину. Ну да ладно, прошло несколько лет, и эти проценты как-то потихоньку улетучились. Не так все и плохо… Правда, все эти восемь лет как-то никак не получалось объяснить дорогим и совсем не дорогим россиянам, что война с тех пор идёт, настоящая, на которой каждый день гибнут люди – но, допустим, тут пропаганда, организованная точно очень нехорошими людьми, постаралась. Сейчас она эти восемь лет сама активно вспоминает. Ладно, будем считать, свою хорошесть соотечественникам просто было ну никак не проявить, не с руки и немного стремно. Но это временно, и обязательно все наладилось бы, выздоровели от ковида, выздоровеем и тут! Даже украинцы в большинстве своем проявляли понимание.

Но вот пришло 24 февраля 2022 года. А потом случились Буча и Мариуполь – события, вызвавшие шок даже у тех, кто не хотел когда-то видеть военные зверства в Чечне. И как-то вопрос про «хороших русских» из разговора отмороженных маргиналов вдруг стал мейнстримом дискуссий не только в Украине, но и по всему свету.

Хотя дело не в этничности, разумеется. Стоит лишь вспомнить, что основатель «Азова» Андрей Билецкий — прямой потомок декабриста Василия Лукашевича. А в его и других подразделениях в Украине против агрессии боролось несколько тысяч русских – и никто с ними беседы о том, насколько они «хорошие», не вел. Сертификатом их качества было их оружие в руках, дела, а не слова.

Так нужно ли искать хороших русских?

С одной стороны, вроде бы это несложно. Даже по тем спорным показателям, которые разрешают показывать в России (а социология в авторитарно-тоталитарном режиме вещь вообще сомнительная, но всё же), даже по этим данным: 25-30% россиян даже в самые темные часы не боялись признаться социологам, что они – против войны.

С другой стороны, а что они сделали, чтобы эту войну остановить? В данном случае пассивное сопротивление – лучше, чем ничего, но все-таки недостаточно в условиях ежедневного кровопролития.

Ужасно мало, учитывая масштаб трагедии. Возмутительно мало. Тем более, если считать от населения Российской Федерации, то это 40 или даже более миллионов человек. Если вдуматься, то даже по официальным данным Кремля в России больше людей против войны, чем всего украинцев! Это контринтуитивно, но это так.

Что еще важно – подумайте, сколько немцев во время Второй Мировой были против Гитлера? Тогда соцопросов не было, но что-то мне подсказывает, что россиян против Путина намного больше. И это тоже факт.

Главная проблема в том, что путинский режим сделал всё, чтоб у этих людей не было политического представительства, своего политического лица. Иными словами, сделано всё, чтоб иная точка зрения не была услышана. А также чтоб в самой России не было тех, кто готов вести этих людей на борьбу. Хитро получается – вроде как и вины всех этих людей в произошедшем нет, а ответственность все равно легла на всех россиян.

А есть ли среди них те, кто может изменить ситуацию?

С началом «спецоперации» в феврале 2022 года в России отчётливо выделилось две группы в обществе, которые явно не согласны с властью. Первая – это средний класс, то есть либеральная городская интеллигенция и глобализированная молодежь. Которых Путин пытается выжать из страны. Не уничтожает физически, как сделали бы в 1937м, но создаёт такие условия, чтоб они сами уезжали – с тем же эффектом, чтобы они исчезли из российского общества. И они исчезают, уезжают к лучшей жизни, отказываясь от мысли изменить свою жизнь дома, облегчая Кремлю его задачу. Я сочувствую их проблемам на Западе, но черт побери, за будущее России я переживаю намного больше!

Вторая группа, напротив, антилиберальная – это наиболее бедные и социально неустроенные слои населения. Именно в этом ядре антивоенные настроения наиболее сильны. Они так же настроены против путинской власти, прежде всего, потому что им плохо, они живут хуже, чем в советские времена, и в Путине они видят ставленника крупного капитала, который выжимает из них все соки. При этом они видят врагов в либеральной оппозиции, небезосновательно подозревая их в желании вернуть страну во времена Ельцина, если голосуют – то за ЛДПР и КПРФ, хоть и не видя и в этих своих представителей. Системная оппозиция для них выглядит продажной и ненастоящей. Призрак будущего российского бунта бродит между них, но не находит пока своего заклинателя. Но этого ждать уже недолго.

После февраля 2022 российские либералы, как системные, так и заграничные, свесили лапки и ждут. Все надеются на перемены «сверху», когда тем или иным представителям элиты надоест тонуть, и они решат спасаться. Но я думаю, что смена власти в России возможна в результате лишь двойного удара. Это должно быть движение как снизу, так и сверху. Верхушечный переворот будет неизбежен, когда начнётся восстание снизу, когда элиты почувствуют реальную угрозу своей безопасности. И задача тех, кто хочет войти в историю, как «хорошие русские» — создавать такие угрозы.

Что хуже –в этом эмигрировавшем оппозиционном кластере есть не только пугливые и неверящие в успех. Есть еще и циничные, которые рассчитывают, что народ, та самая молодежь, проломит собой кремлевскую стену, а они потом войдут в этот пролом и будут править на руинах путинского режима. Могу гарантировать, что так точно не получится. Можно сколько угодно сидеть на берегу в ожидании, когда проплывет труп Путина (а он и впрямь уже довольно скоро проплывёт), но это совершенно не подходящий способ, чтобы получить в свои руки власть.

Так есть ли хорошие русские? Ответ однозначно – да! Сперва они ходили на мирные акции протеста, люди сознательно шли показать свою позицию, зная, что будут задержаны и в большинстве случаях избиты. Но они все равно шли. С февраля 2022 года форма сопротивления начала переходить в разряд партизанского противостояния, и становиться вооруженным.

«Спасибо» Путину, недовольные властью и вполне себе успешные люди рассеяны ныне по всему свету. Уехавшие «хорошие русские» сейчас придавлены чувством вины. Они заливают его своей помощью Украине: собирают пожертвования, помогают беженцам, посылают гуманитарную, а кто-то и военную помощь. Это все правильно, но Украине нужно не это. Ей – и всем народам Европы – нужна не помощь в войне, а нужен мир. Как можно скорее! Каждый день – новые жертвы. Вот только на финансирование реальной уличной оппозиции денег как не было, так и нет. Кто-то не верит в возможность успеха (выученная беспомощность, которой и добивался Путин последний десяток лет репрессиями), а кто-то банально боится «Новичка».

А в итоге всю тяжёлую работу будут, как всегда, делать простые люди «из народа», молодые люди, идеалисты, которые жертвуют собой и всем рискуют ради общей победы. Посмотрите мартиролог Героев небесной сотни, павших на Майдане за свободу и независимость Украины. Именно люди такого склада сегодня жгут путинские военкоматы, протыкают колеса автомобилям с Z-символикой, противостоят военной агрессии. Как могут. Не имея ни поддержки, ни денег на борьбу.

Ключ к миру в Украине находится не на полях сражений. «Хорошим русским» надо прекратить рассчитывать на то, что украинцы своей кровью оплатят свободу России. Помогать надо российскому сопротивлению. Российским борцам! Особенно тем из них, кто готов действовать решительно, а не только сочувствовать на словах.

Хорошие русские – те, кто прикончит путинизм.

Пока этого не произошло, их нет.

Но я верю – они появятся.

14.

Война дала мне удивительное подтверждение своим идеям про Орден Правды, которыми я с вами поделился выше.

С самого начала войны президент Зеленский стал не только национальным героем, но и героем для всего мира. В Штатах даже появилась шутка: «наконец-то у нас в стране появился по-настоящему популярный президент, которого поддерживает 80% населения. Жаль только, что это президент Украины».

Да, он ведёт себя как настоящий герой. И каждый украинец может гордиться таким президентом (думаю правда, что после окончания войны в Украине тут же найдутся другие кумиры, но такова жизнь. В конце концов, и англичане сменили Черчилля, как только Гитлер был побеждён). И все-таки в Киеве очень хорошо ощущается, насколько мало там зависит от одного человека.

Украинское общество – подлинно анархичное. Здесь бесполезно бить по «центрам принятия решений». Общество пронизано особыми нитями гражданского взаимодействия, такой грибницей, которая невидима глазу, но которая и управляет страной по-настоящему. Это вроде бы мягкая сила – она не в состоянии переломить в одиночку ситуацию, когда в стране течёт спокойная мирная жизнь; но именно она делает революции (Майданы) и защищает страну от нашествия. Наверное, она – наследник Запорожской Сечи.

Это и есть Орден. Орден Революции. Орден Сопротивления. Орден Майдана. Орден Свободы.

В Украине виден предел возможностей этой силы. Она не способна выстроить новую жизнь. Обществу все равно придется идти путем проб и ошибок. Выбирая не тех, творя ложных кумиров, увлекаясь несбыточными надеждами и пустыми иллюзиями. Но Орден защищает выбранный путь к свободе. Не дает совершить предательства. Возвращает нацию к своим истокам.

Думаю, одна из проблем России было то, что начавшийся в августе 1991 года у Белого Дома в Москве процесс складывания такой силы оказался сломан октябрем 1993 года и последовавшей Чеченской войной. Власть точно поняла – пассионарии ей не нужны, носителями каких бы идей они не были. Бабло должно побеждать зло, а не идеи – так они решили для себя.

Вот мы и имеем сейчас бесхребетное, аморфное общество, которое не в состоянии защитить не то что свои права, но и сам факт своего существования.

Но это скоро изменится, и

в боях за освобождение России родится новая, подлинная элита.

15.

В предыдущих главах я изложил контуры новой организации общества и Большого проекта, цель которого – создать новую модель жизни и развития страны.

Этого не сделать одним махом. Я практик, и знаю: имея планы и стратегии, многие преобразования мы всё равно будем осуществлять не по готовым схемам, а в живой работе, в конкретных делах. Ответственно и без популизма.

Ответственность должна стать главной чертой тех, кто сменит деградирующую элиту. Не случайно Гессе пишет: «тот, кто поднимается выше и получает задачи более значительные… берет на себя всё большую ответственность». Назову ряд важных черт этих людей. Способность к социальному, культурному, хозяйственному и политическому творчеству – креативность в идеях, решениях и делах. Талант и, не побоюсь этого слова, одаренность в тех сферах, где их нужно применять. Готовность и способность к командным действиям и принятию решений. Отказ от корыстных интересов. Высокий уровень конкурентоспособности, компетентности, образование и опыт практической работы. А также – верность Идее.

В «Пикнике на обочине» Стругацких сталкер Ред Шухарт, добравшись до золотого шара исполнения желаний, высказывает то, что оказалось для него самым сокровенным: «Счастья для всех даром, и пусть никто не уйдёт обиженным!». Он, всю жизнь живший от одного случайного заработка до другого, рисковавший всем ради лишнего доллара… не желает здоровья своей дочери Мартышке и не просит ничего для себя, а желает счастья всем. Даром.

Это то, ради чего работает и живет новый класс. Бесплатные общедоступные блага, неограниченное развитие всего человечества. Мир без насилия и границ.

Политик, следующий этой формуле, не достоин власти. Поэтому эта профессия обречена. Я хочу перестать им быть!

Это сложный этический вопрос, который передо мной когда-то поставил один очень умный политтехнолог. Он сказал: «представь – у тебя есть критический выбор: стать первым лицом или дать счастье для всех даром и так далее, но без тебя». Что ты выберешь?»

Мой ответ был однозначен: «счастье для всех».

Он тогда сказал: «ты никогда этого не добьешься! Власть – как женщина. Ты должен её завоевать и потом ни с кем не делиться. Она должна рожать только твоих детей, только о тебе заботиться, только тебя любить. Женщина, которую не вожделеешь лично для себя, и только для себя, никогда себя тебе не отдаст. И власть то же самое!».

Я упрямо повторю: я не хочу быть достойным власти. Но тогда почему я всё время пишу: «Когда я приду к власти», «когда мы придём к власти»?

Отвечу: когда я пишу и говорю так, то на самом деле заявляю:

Лидер обязан в себе сомневаться.
Он не должен стремиться к власти любой ценой.
Он должен любой ценой стремиться к реализации своей мечты.

Мечта – важнее карьеры. А политический опыт учит: власти добивается только тот, для кого карьера выше спокойной жизни. Но того, для кого карьера важнее всего, всегда победит тот, для кого важнее всего мечта. Идея.

Многие политики оправдывают свои компромиссы, грязь и хождение по головам соперников, говоря: «сперва я приду к власти, а потом реализую мечту». А я считаю, надо делать выбор противоположный.

Папа Римский должен сомневаться, верит ли он в Бога. И всё время доказывать, что вера для него важнее всего. Этот момент этически очень тонок. Я убеждён:

власти достоин только тот,
кто способен от неё отказаться во имя своей мечты.

Помните, как это было в знаменитом фильме Марка Захарова по пьесе Евгения Шварца «Обыкновенное Чудо»?  «Что ты сделал во имя своей любви?  Я отказался от нее!».

И я готов к тому, что когда я это пишу и говорю, кто-то подозревает меня в неискренности. И потому пишу здесь нарочито циничную фразу: лишь тому можно доверить власть, кто может пожертвовать личным интересом и собой ради своей мечты.

Я – способен.

Хотя порой сомневаюсь, что удержусь от соблазна. Но, надеюсь, смогу. В той же пьесе Шварца говорится: «раз в жизни выпадает влюбленным день, когда у них все получается». Есть такой звездный час у любой мечты. У идеи, когда ее, над которой все только что надсмехались, вдруг слышит большинство. Когда её носители приходят к власти.

Я знаю, кроме себя, ещё одного человека в российской политике, способного отказаться от власти во имя реализации идеала – это Ходорковский. Он это доказал. Несколько раз в жизни он меня сильно обидел. Я это помню. Но я его уважаю. Потому что знаю: в критический момент он выберет правду. Потому что у него есть идеалы.

Они не всегда совпадают с моими. Но в данном случае это не важно. Важен морально-этический подход. Я знаю: для него дело жизни важнее получения статуса президента Российской Федерации.

Вот что определяет моё отношение к человеку: может ли он, оказавшись у машины исполнения желаний, пожелать «счастья для всех даром, и пусть никто не уйдёт обиженным». А не себе лично инструмент, которым он будет делать счастье. Может, и всем, но – сам.

Мне скажут: это очень элитистская позиция. А я повторю: ответственность – неотъемлемая черта людей, строящих новый порядок. Они не тешат себя жаждой власти и богатства. Они трудятся для страны, для других людей, следуя своим идеалам. Если хотите, зовите их новой элитой. Только такие люди имеют на это право.

Полусфера печи наклонилась над котлом. Сталь готова политься. её жар трещит, прожигая свой путь к противоположной стене. Кожу обжигает, и я, заглядывая в круглое жерло, вижу, как медленно движется в ней, мерцая, желто-оранжевая масса. В нем шипит, течет, переливается пламя.

Печь наклонилась, сталь полилась, капли огня рассыплись над котлом, долетая до меня. Обдало новой сжигающей волной. Я мог отойти, но зрелище притягивало.

Жидкая сталь сияет солнцем… Я уже сравнивал солнце с силой. А силу – с партией власти. Вот и тогда я подумал: вот так и «Единая Россия» притягивает простого человека. Она опасна, но сильна, и дает то, чего не может дать слабость оппозиции.

Позже – в перерывах между взятием металла на пробу – в темноте тесной пультовой кабины я говорю с рабочими. Один сидит, глядя в узкое окошко, за которым в печь льется сталь. Стекло окна полыхает желтым, красным, оранжевым.

– У нас в стране всё нестабильно, – говорит он, а когда поворачивается ко мне, левая половина его лица озаряется. – Сегодня одно, завтра другое. Мы много пережили в девяностых – там не было уверенности. Самый главный страх – неуверенность в завтрашнем дне. Когда её нет, ты не знаешь, что делать сегодня. Мы далеки от того, что происходит в столице. Но нам не всё равно, что творится в стране. Нам важно, что будет с нашими семьями. Если в семье порядок, то… стабильность – это хорошо.

Его зовут Андрей. Ему не больше сорока. Двадцать лет он сталевар. Голосовал за «Единую Россию». Я спросил:

– В чем цель его нелегкого труда? – этот вопрос я задаю часто.

– Главная цель – благополучие в семье. – отвечает Андрей. – Другой нет.

Не отворачиваясь от окошка, он ругает партию власти. Говорит:

– у агитаторов «Единой России» я спрашиваю только одно: когда нам поднимут зарплату?

К чему я это рассказываю?.. Все знают: воровать – плохо. А партия власти – скопище жуликов и воров. И те, кто за неё голосует, тоже считают её ворьем и жульем. Но –голосуют! Почему? Потому что Единая Россия – партия Путина. А Путин – сила. А сила – это стабильность. Для рабочего она опасна, как расплавленная сталь, но он отходит в сторонку с её пути. Соблюдает технику безопасности, замыкаясь в семье.

– Я против того, чтоб американцам не давали усыновлять российских детей, – говорит Андрей, когда мы выходим из будки.

Я останавливаюсь. Он смотрит на меня. Его левая щека и глаз загораются оранжевым, но он быстро переходит в красный.

– Почему?

– Здесь же никто не усыновляет…

Рабочий. Человек труда. Всё понимает. Но он – человек практики, человек реальности, человек дела. Того, где важна сила. Попробуй без силы – поработай. Отсюда – уважение к Путину. И голосование за «Единую Россию». Когда он увидит другую силу, то поддержит ее. Нам нужен этот человек, его ум, его руки, его голос. Но чтобы он пришел к нам, новый класс обязан стать силой.

9.

Производственная сила. Сила идеи. Политическая сила. Прямые, понятные слова.

Я не люблю слово «элита». И не люблю тех, кто себе присваивает этот статус, чтобы оправдать свои притязания на власть.

Маркс, Энгельс, Ленин, Грамши тоже не любят это слово. У них другие термины. Например – «угнетённые классы», в том числе революционный класс, чья задача – изменить общественный порядок, политическую и экономическую систему. Они видят, как хозяева жизни господствуют в авторитарных режимах. У них нет иллюзий на счет «демократизма» республик, где, как пишет Энгельс в «Происхождении семьи, частной собственности и государства», богатство пользуется властью косвенно, но верно.

«Демократическая республика есть наилучшая возможная политическая оболочка капитализма, – развивает его мысль Ленин в работе “Государство и революция” – и потому капитал, овладев… этой наилучшей оболочкой, обосновывает свою власть настолько надёжно, настолько верно, что никакая смена лиц, учреждений, партий в буржуазно-демократической республике не колеблет этой власти».

Ротация по сути дела ничего не меняет в коррумпированной системе, выражающей политические интересы союза крупного капитала, силовой и гражданской бюрократии – то есть российской политической элиты. И примкнувшей, припавшей к ней культурной и медиа-элиты, что используют искусство и массовые коммуникации для манипуляций эмоциями и мнениями угнетённых. Включая новый класс постиндустриальных производителей, пролетариат наших дней – созревающий революционный класс.

Его победа будет означать смену правящего класса – людей, групп, коалиций, слоев, присвоивших власть в России.

Какой будет эта победа? Бескровной? Или связанной с потрясениями и насилием?

Среди моих друзей есть те, кто следом за Жоржем Сорелем, надеются создать миф, мобилизующий массы на преображение мира насилием. Для них «доктрины и системы суть интеллигентские спекуляции, имеющие мало общего с реальной схваткой и интересами пролетариев». «Насилие, – повторяют они, – это чистая воля, а не умственная конструкция», революцией движет идея «нравственной ценности насилия» над злом. И потому «насилие есть главная движущая сила истории». Так они думают.

Не отметая насилие как неизбежность в борьбе с агрессивными и не желающими мирно отдать власть современными элитами, скажу:
в наших интересах спокойная смена системы.

Это отвечает гуманистическому мировоззрению, ставящему во главу угла жизнь, свободу, творчество и интересы личности, а также потребности в наименьшем ущербе предприятиям всех видов и укладов, социальным службам, здравоохранению, образованию, культуре. Им предстоят большие реформы. И провести их будет легче, если не придётся воскрешать их из руин.

Главное: мы должны заставить нынешних «хозяев жизни» отдать власть новому классу и его союзникам – труженикам.

Боюсь только, что в феврале 2022 года Путин дал нам чёткий сигнал: без боя они не уйдут. Ну что ж, шанс им дан.

10.

24 февраля 2022 года меня разбудила в 7 утра жена, проснувшаяся, чтобы ехать к себе на работу.

— Вставай! У нас война! – её голос заметно дрожал вместе с мобильным телефоном в её руке.

— Какая ещё война??? – пробурчал я. Больше всего в жизни не люблю, когда меня будят утром по всяким пустякам.

О надвигающемся вторжении России в Украину в последние полгода не говорил только ленивый. Я ленивым не был, и в многочисленных телеэфирах не уставал повторять, что никакого российского наступления не будет, что Путин мерзавец, но не сумасшедший, что его армия не в состоянии завоевать Украину, и поэтому все манёвры его войск – это банальное запугивание Запада, начавшееся после проигрыша на выборах президента Трампа. Его преемник Джо Байден в Кремле считался слабаком-дипломатом, которого надо слегка припугнуть большой войной, и он согласится на любые требования. Может, Польшу из НАТО и не выгонит, но с Зеленским встречаться точно перестанет.

Иллюзий по поводу желания Путина подчинить себе Украину у меня не было, но со всех точек зрения было бы гораздо проще сначала поглотить Беларусь, получить новые плацдармы и новых солдат, провозгласить новый Союз Суверенных Славянских Республик, и уж затем присоединять к нему сильно укрепившуюся в военном плане за последние годы Украину.

Мои друзья и партнёры, напротив, в один голос меня уговаривали уехать из Украины. Я им обычно отвечал, что меня родители учили защищать свою землю, семью и бороться с фашизмом, а не убегать от него.

23 февраля я был на деловых переговорах в Дубае о вложениях в одну прекрасную украинскую компанию. Дело выгорело, мы ударили по рукам, и я в прекрасном настроении ехал в аэропорт. Мне надо было на два дня вернуться в Киев, и потом полететь в Штаты завершить сделку.

С самого утра мне писали разные люди, что-то «в Украине вот-вот начнётся». Впрочем, это «вот-вот» я слышал уже раз десятый, поэтому я всем с усмешкой отвечал, что автомат уже готов, и боекомплекты охрана уже подготовила. Это, кстати, было чистой правдой.

Последним в их ряду был мой партнёр Вадим, который, провожая меня в аэропорт, на прощение тоже уже не в первый раз спросил, не хочу ли я на всякий случай полететь напрямую в Штаты, не заезжая в Киев. Разумеется, я не хотел. Как, вообще можно сравнивать какие-то там заморские сытые прелести с вечнобурлящей и никогда не скучной украинской столицей!

В аэропорту меня ждала неожиданная проблема. Первый раз в моей жизни авиакомпания перенесла рейс на полчаса раньше положенного времени вылета. Теперь-то я понимаю, что они знали, что надо было вернуться в Киев точно до полуночи, а тогда я долго негодовал у закрытой стойки регистрации, звоня помощнице Анастасии с требованием обрушить все ведомые ей астральные и юридические кары на МАУ, и срочно купить билет хоть на ковер-самолёт, но доставить меня в Киев.

— Слушай, судя по сообщениям CNN, тебе это знак свыше, — уговаривала меня Настя. – Лети в Штаты!

Я упирался.

За минуту до закрытия регистрации освободился один билет на дубайский лоукостер. Вот это действительно был знак небес – и я его не упустил.

В 23:40 вечера 23 февраля мой самолёт совершил посадку в Киеве… А уже в 5 часов утра, как водится, без объявления войны, бронированные армады пересекли границу мирно спящей страны, а по мирно спящим городам полетели ракеты. Солдаты группы «Центр», вновь, как в 1941-м, поползли по Украине.

Увы, я ошибся в своих прогнозах. К счастью, я оказался там, где должен был быть.

11.

После сообщения про войну я все-таки заснуть не смог. После часового изучения обстановки с телефоном в руках и компьютером перед собой я поехал в город, осмотреться. Навстречу двигался плотный поток машин – люди спешно покидали город.

Судя по сообщениям в соцсетях, ключевой битвой этого дня должен был стать аэродром в Гостомеле – небольшом городке на запад от Киева. Туда российская армия высадила десант из костромских десантников, который должен был создать плацдарм для захода основных сил. Если бы этот план реализовался, то украинская столица могла бы пасть уже первой же ночью.

К счастью, этого не произошло. Российское командование все организовало в свойственном себе бездарном стиле. Десантники (по моим данным, это были служащие 331-го гвардейского полка 98-й воздушно-десантной дивизии) столкнулись при высадке с неожиданным для себя сопротивлением подразделения Нацгвардии Украины. Вертолётная группа, которая должна была поддерживать высадку, в панике улетела, потеряв несколько машин. В итоге российских солдат, оказавшихся на лётном поле, просто расстреляли со всех сторон. Главной потерей украинцев по итогам того дня был стоявший в ангаре на этом аэродроме уникальный самолёт – самый большой в мире – АН-225 «Мрия». Он с начала месяца проходил там ремонт, и поэтому, в отличие от всей военной авиатехники, спрятанной ещё до начала российского наступления, никуда перемещён быть не мог.

Но я тогда всего этого ещё не знал. Знал, что десант высадили, и нетрудно было понять, что эта ночь могла бы быть решающей. Поэтому я закрыл дом, написал возможным захватчикам записку, где лежит еда и просьбу вести себя прилично, и поехал в военкомат – записываться в территориальную оборону.

Тот день, конечно, был совершенно особенным для всей страны. Паники на улицах не было, но не было и надежд на эффективность действий власти. Все понимали, что их будущее только в их собственных руках, и хотели, чтобы эти руки были максимально вооружены.

Вообще, чем точно помогли бесконечные телевизионные дискуссии о возможной войне, которые шли в Украине последние два-три месяца перед началом «спецоперации» Кремля, так это тем, что очень многие всякими правдами и неправдами обзавелись оружием, которое припрятали на всякий случай дома. Я, в принципе, не был исключением, тем более что моя фамилия во всевозможных «расстрельных списках» тех, кого захватчики должны были выловить в первую очередь, красовалась неизменно в самой верхней части.

Проблема только была в том, что шеф моей охраны, у которого все и хранилось, успел уехать в другой город, где он был прописан, и там записаться в тероборону ещё раньше меня, со всем заготовленным арсеналом. Так что единственным источником вооружения оставался военкомат.

Он находился на окраине города в малоприметном здании, примыкающем к промзоне. Вокруг была конкретная толпа народу, явно намекавшая, что за ними занимать уже слишком поздно. Однако меня тут же узнали, и отступить стало невозможно.

— Ого, какие люди с нами! Спасибо за позицию! – я думал, плечи отвалятся ещё до боя от количества рук, которые по ним хлопали. Я пожалел, что пренебрёг бронежилетом, который мне совсем недавно предлагали друзья.

— А что, оружие-то выдают? – аккуратно поинтересовался я у очереди.

— Дают, дают!  Надо только дождаться.

Однако очередь никуда не двигалась. Впрочем, мы же находились в Украине, а значит, какой-то выход из тупика обязательно будет найден.

Решение скоро пришло к военкомату само, на своих ногах. Его звали Владимир Омелян – бывший министр инфраструктуры в правительстве Петра Порошенко. Он был известен всей стране по переговорам с Илоном Маском для строительства скоростного транспорта Hyperloop между Киевом и Львовом.

— О, Илья! А ты что тут делаешь?

— В смысле, что??? Как все: пришёл в тероборону за оружием!

— Ааа… Это хорошо, ты молодец, — сказал Омелян, протискиваясь ко входу в военкомат вместе с ещё несколькими хлопцами в камуфляже.

Я понял, что шанс сейчас уйдёт.

— Володь, эту очередь за сегодня не пройти!

Омелян задумчиво посмотрел на меня, на толпу и на небо. Солнце явно преодолело зенит и подталкивало к ускорению процесса.

— Ладно. Нам тут помощь нужна, помоги оружие загрузить в грузовики. И поедем тогда уж с нами.

Через четыре часа в расположении части, куда вступил Омелян, я уже пишу заявление о присоединении к теробороне. В руках у меня новенький ручной пулемет РПК-7 – автоматы закончились как раз на мне, и некоторые посматривают с завистью.

— Боевой опыт есть? – спрашивает усатый полковник.

— Нет, — честно отвечаю я. – Но есть опыт уличных боев в 1993-м, и подготовка Левого фронта… В общем, оружие в руках держал, но…

— Так: будем считать, начальная. Значит, пойдёшь во вторую роту. Первая у нас для новичков, третья – для профессионалов. Воинское звание?

Вот этот вопрос вызывает у меня реальное затруднение.

— Ну, у меня военная кафедра физфака МГУ – я как бы лейтенант, оператор противовоздушного комплекса С-300 по специальности. Но вообще-то как у депутата у меня звание генерал-майор…

Полковник, увидев старшего по званию, оживился.

— Это какой же армии-то? – спросил он с нескрываемой иронией.

Я покраснел.

— Российской, какой же ещё…

— Так, пиши «рядовой» и иди на пост. Первая рота отправляется учиться. Вторая рота – готовить позиции для обороны центра. Третья – едет в Гостомель, на зачистку территории от вражеского десанта. Только помни: пулемётчик – первая цель для снайпера, так что как начнётся, меняй позицию после двух-трех очередей, не сиди на одном месте! Вопросы есть?

Так началась моя первая армейская ночь в замершем перед атакой ощетинившимся Киеве…

12.

В территориальной обороне, впрочем, я прослужил недолго. Уже 25 февраля, как раз после завершения очередного дежурства, мой телефон зазвонил.

— Ты где? – спросил меня голос бывшего премьера страны Алексея Гончарука. – Ты нам тут срочно нужен.

Такой звонок мог означать только одно: Дело. Поэтому скоро, пробравшись через до конца не спавшие пробки на выезде из города и пока что не заблокированные просёлочные дороги, я стоял в секретном укрытии. Передо мной был завешенный самым хитрым вооружением Гончарук.

— Тероборона – это конечно, хорошо, но для тебя не эффективно, — Алексей очень любил, чтобы все было эффективно. – Сам подумай, где ты более нужен.

— Ну, учитывая, что бизнес накрылся, наверное, пора возвращаться к деятельности в России…

— Вот именно. Подумай как, а я тебя прикрою, чтобы тебе никто не мешал. Может быть, если у тебя что-то будет получаться, даже поможем, — весьма оптимистично предложил Гончарук.

Что делать, конечно, я придумал ещё за первую длинную ночь войны в обнимку с моим пулемётом. Старая добрая идея о «русскоязычной Аль-Джазире», или, более современная аналогия «русская NEXTA» давно меня не покидала. И сейчас было понятно, что традиционная либеральная журналистика в России закончится в самые ближайшие дни, и кто-то должен прийти ей на замену. Конечно, та же NEXTA – это не совсем журналистика. Как сказал бы многократно цитировавшийся в этой книге Ленин, наше СМИ должно было стать «не только коллективным пропагандистом и агитатором, но и организатором». Собственно, именно про новую антивоенную организацию и были все мои мысли.

В общем, я поставил очередную невыполнимую задачу: за три дня в условиях военного времени сделать телеканал и информационное агентство, которое бы могло рассказывать россиянам обо всём, что связано с войной.

На следующий день через украинское Общественное ТВ я уже получил неиспользуемое помещение недалеко от Киева, незасвеченное для российских диверсионных групп. 29 февраля состоялось пробное вещание канала, который мы назвали Утро Февраля (название было выбрано в связи с началом вторжения, и потому что в феврале 1917-го началась революция в России). Приключений было первоначально много: нам перерезали Интернет, и мы спаслись с помощью экстренно доставленной по поручению Илона Маска спутниковой связи Starlink; потом нам блокировали Ютьюб по жалобам российских спецслужб, и пришлось дойти до Сергея Брина, чтобы нас от них защитили. Так или иначе, а к концу марта у нас было уже полмиллиона зрителей, из которых почти три четверти были в России. Ещё через месяц мы развернули 27 корреспондентских точек от Дальнего Востока до Калининграда и от Питера до Кавказа. Утро Февраля стало единственным СМИ на русском языке, которое работает и говорит с россиянами непосредственно из центра событий в Украине.

Разговор этот был весьма нелёгким. В какой-то момент мы включили в наш эфир весьма показательный сюжет из США. Женщина средних лет разговаривала с моим хорошим знакомым, родом из Харькова, который жил в Кремниевой долине. Сама она приходилась ему родной тётей, и тоже жила уже лет двадцать как в столице американских инноваций. Мой друг показывал ей кадры, сделанные их общими родственниками в украинской Буче, со всеми ужасами войны: убитыми людьми на улицах, сожжёнными домами, соседками, подвергшимися насилию. Женщина только качала головой: «мы, русские, не такие! Этого не может быть. Я точно знаю: мы не такие! Это все фейк, заберите!!!». Она не смотрит российского ТВ, гражданка США, республиканец, работает в хай-тек компании, её собственные родственники присылают ей сделанные своими собственными руками снимки – но она отказывается в них верить. Для неё это равноценно признаться в том, что она сама – фашист.

Российская власть где-то на уровне Фрейда сделала так, что параллелей с немецким нашествием в 1941-м сейчас у украинцев – выше крыши. И солдаты группы «Центр» (Z – Zentrum, символику Z активно использовали также эсэсовцы), и бомбёжки Киева на рассвете, и куры-млеко-яйки в исполнении российских солдат. Аннексии Крыма и аншлюс Австрии, судетские немцы на Донбассе, риторика про «национал-предателей» и – во главе всего – отрицание самого существования украинской нации. В качестве вишенки на торте вторжение началось 24 февраля – ровно в этот день в 1920-м году в мюнхенской пивной «Хофбройхаус» была создана гитлеровская НСДАП. Россияне эти бьющие в глаза параллели, разумеется, предпочитают не замечать. Но они есть, они вызывают на подкорке страх и полностью блокируют, закрывают сознание людей.

В конце марта 2022 года я встретился в винницкой кафешке, в 200 км от Киева, с моими родственниками, только что выбравшимися из небольшого посёлка Березовка, что на Житомирской трассе, идущей на запад от Киева. Я испытывал глубокое чувство вины перед ними: вплоть до последнего говорил им, чтобы они оставались дома, что войны не будет, а даже если что и случится – то не фашисты же россияне, они не будут воевать с мирными гражданами. В итоге они – муж, жена, девочка-школьница и бабушка 90 лет – остались дома.

Сначала вокруг их дома заварилась полноценная война, с танковыми атаками и контратаками, со сбитыми самолётами и вертолётами, наступлением и отступлением то российских, то украинских войск, а потом случилось чудо. В их дом попала ракета с кассетными боеприпасами. Попала, рассыпала своё смертоносное содержимое по всему дому и приусадебному участку – но не взорвалась.

Это спасло им жизнь. И не потому, что они сидели в это время в подвале.

Российские солдаты пришли на следующий день. Увидев торчащую ракету и разбросанные повсюду боеприпасы, они не пошли проверять их дом, испугались. Зато соседей они проверили – тех, кто оставался, вывели во двор и расстреляли. Просто потому, что им понравилось место для засады, и лишние свидетели были не нужны. Вместе с местным батюшкой, кстати – Московского патриархата.

Единственным человеком, который хранил абсолютное спокойствие во время всех этих событий, была бабушка. «Я это уже один раз видела», — сказала она.

Этому визиту предшествует удивительная история. Как-то вечером звонит мой мобильный и приятный застенчивый девичий голос с иностранным акцентом спрашивает:

– Господин Пономарев?

– Товарищ, – поправляю я. Мы строим Левый фронт и мне нравится подчеркивать мои взгляды. От напоминания, что господа все в Париже, я, впрочем, воздерживаюсь.

– Эээ… Ну да, – смущается девушка ещё больше, видимо, ощутив дыхание возможного дипломатического скандала. – Вас беспокоят из американского посольства. Можно с вами встретиться?

До сумасшествия с НТВ и спецслужбами образца 2012 года России было ещё далеко. Но неожиданный звонок от американцев меня слегка напряг: откуда у них такой интерес к левому политику, подчеркивающему свою левизну? Впрочем, это любопытно. И любопытство побеждает.

– Давайте в центре в кафе завтра?

– O’кей! – облегченно выдохнули в трубке.

На следующий день мы встречаемся и долго беседуем обо всем и ни о чем. Ей интересны итоги прошедших выборов – что о них думает левая молодежь. Интересно и то, что это за зверь такой – Левый фронт. Американские дипломаты, как и многие другие, уверены, что молодежь и социалистическая идея в России – несовместимы, и моя собеседница изумленно узнает, что это иллюзия, высосанная из пальца досужими политологами. То есть для Госдепа это был день открытий чудных.

Меня, в свою очередь, интересуют скорые выборы в Штатах. Левый фронт активно участвует в международных антиглобалистских акциях, и мы желаем символу империализма Джорджу Бушу поражения так же, как и вся прогрессивная американская общественность.

Девушка томно и печально вздыхает.

– Керри – такой молодец… – говорит она, – человек с идеями, сенатор, герой войны во Вьетнаме, кавалер высшей награды США – почетной медали Конгресса, полученной за спасение товарищей. И при этом – один из лидеров антивоенного движения. Мало кто знает, но Джон – один из прототипов Форреста Гампа из культового фильма, в эпизоде, где тот отказывается от высокой награды на миллионном митинге в Вашингтоне.

И повторяет:

– Керри – такой молодец… А мы тут сидим и помочь ему не можем! – на моих глазах разворачивается почти шекспировская драма сотрудников посольства, в своей массе либералов и сторонников оппозиционной демократической партии, вынужденных, будучи чиновниками, исполнять команды консервативного республиканца Буша.

В какой-то момент Госдеп даже начинает вызывать искреннее сочувствие. Впрочем, оно довольно быстро проходит.

– Представляешь, нам запрещают смотреть фильм «911 по Фаренгейту»! – говорит она про известнейший антибушевский и антиимпериалистический документальный фильм режиссера Майкла Мура. Хоть его и считают леваком, но на недавнем кинофестивале в Каннах – невиданное дело! – его фильму стоя аплодируют сливки мировой культурной элиты, светила искусства, дружно ненавидящие Буша. В Штатах в кино на него не пробиться.

То есть и мне ситуация открывается с неожиданной стороны. Молодая американка рушит мой наивный миф о своей стране так же, как я только что крушил её миф о стариках-коммунистах и уходящих в прошлое левых идеях. Оказывается, там тоже есть свои политические страхи и ограничения.

Мне приходит в голову мысль.

– Слушай, а давай Левый фронт устроит вам показ «911»?

Я был знаком с Майклом Муром, и не сомневался, что идея устроить идеологическую диверсию в сердце мирового империализма приведёт его в восторг.

– А что, можно?..

– Почему ж нет?

И вот человек сто американских дипломатов пьют пиво в закрытом по этому случаю клубе «Билингва». На экране – фильм, обличающий их президента. Все довольны.

– Как нам тебя отблагодарить? – спрашивает моя американка после сеанса.

Задумываюсь.

– Как? Надо что-то с Бушем делать! Сама видишь – демократия в опасности.

Теперь задумывается она.

– Знаешь, есть один способ…

Оказывается, Госдеп ведёт программу политического просвещения. По ней в Америку привозят со всего мира региональных чиновников и партийцев (из России, в основном, единороссов, но изредка и настоящих активистов) – посмотреть, как работает заморская демократия.

– Мы тебя и ещё кого-нибудь из Левого фронта можем по этой программе направить в Штаты, и прикомандировать к избирательному штабу Керри. С одной стороны – познавательно, с другой – поработаете лично на смену власти! За себя и за нас тут… – видно, что она готова пойти туда волонтером, да служба не дает.

Ну и предложение! Это же круто – за счет бюджета США помочь побороть главного империалиста планеты. Разумеется, я соглашаюсь.

2.

И вот мы с Василием Колташовым из новосибирского Левого фронта и несколькими коллегами либерального толка колесим по Штатам, следуя зигзагам избирательной кампании. И доезжаем до Санта-Фе, что в штате Нью-Мексико. Штат колоритнейший. Его юг – бескрайняя степь типа калмыцкой, и её жители настроены бескомпромиссно про-бушевски. А на севере – поросшие вековыми елями горы, в долинах на изумрудных лугах пасутся стада бизонов, а на потаенных заимках живет интеллигенция. Здесь расположен знаменитый город физиков Лос-Аламос, где СССР добыл секрет атомной бомбы.

Сам Санта-Фе – уютный городок в испанском стиле, где живет артистическая богема – художники, поэты, музыканты. Каждый вечер в освещенных факелами и увитых плющом двориках-патио звучат гитарные импровизации в исполнении статных мужчин в черных сомбреро, а дамы в умопомрачительных нарядах танцуют фламенко. Эта братия и не думает, что можно где-то воевать, бросать бомбы, и голосовать за республиканцев.

Проблема в том, что за демократов голосовать им тоже лень. И если не вытащить их на избирательные участки, то позицию штата Нью-Мексико на выборах определят ковбои «калмыцких степей», влюбленные в Буша. В общем, всё как у нас.

А республиканцы в Санта-Фе, как «Единая Россия»: их не видно и не слышно, и только реклама напоминает о правящей партии. Поэтому штаб антибушевской кампании решает заслать «русский спецназ» в логово врага. Благо мы действуем под «крышей» Госдепа, можно без особых объяснений встретиться с местными республиканцами и понять: почему никого из них не видать? В чем тут дело? Что они замышляют?

И вот мы в офисе республиканцев. Какой контраст со штабом Керри! Тот расположен в огромном спортзале, в нем кипит жизнь: вбегают волонтеры и требуют очередную порцию брошюр и листовок; звонит телефон; кто-то ругается с «толстозадыми партийными бюрократами» из столицы штата Альбукерке, вовремя не выславшими новые рекламные стойки; на матах спят вернувшиеся с обхода усталые активисты…

А у республиканцев – гробовая тишина. Безлюдные стеклянные офисные коридоры освещает уходящее, но ещё жаркое осеннее солнце. Нет даже секретаря на телефоне.

Нас встречает седая статная женщина лет шестидесяти со старомодной брошью на блузке, живо напоминающая мне мою классную руководительницу – строгую, но справедливую.

– Вы и есть те самые русские? Проходите, располагайтесь! – она приглашает нас за круглый стол в переговорной. Комната расположена в эркере, все стены стеклянные, что делает воздух насыщенным солнечными лучами и энергией, ощущаемой всей кожей.

Рассаживаемся. Переводчики (либералы в нашей команде, в отличие от нас, левых, почти не говорят по-английски и очень страдают от этого) разворачивают аппаратуру. Я же тем временем рассматриваю собеседницу.

Похоже, первое впечатление неверное. Перед нами не учительница. А скорее монахиня или мать настоятельница: такой пронзительный и одухотворенный взгляд я видел только раз в жизни – у инокинь Оптиной пустыни.

Задаю вопрос, который вертится на языке у каждого в нашей группе:

– А где все?

– А кто вам нужен? – она меня явно не понимает.

– Где все ваши активисты? Агитаторы, команда? Где люди?

– Ааа… Так все работают. Агитируют! – как-то неубедительно сообщает дама. – Мы ведем войну за наши ценности. Все мобилизованы!

Из её уст сообщение о войне звучит очень буднично. Война за ценности! Само собой разумеется. За что ж еще?

А хозяйка тем временем развивает свою мысль:

– В мире идёт крестовый поход. Ну, вы знаете. Именем Христа Америка несет свободу народам Ближнего Востока, освобождая их из-под пяты исламских фанатиков, как она когда-то освободила вас, русских, из-под пяты коммунистов. Наш долг нести наши христианские ценности, огнем и мечом истребляя тех, кто не дает людям стать свободными и установить демократию в своих странах…

Я начинаю сомневаться в её искренности, настолько карикатурны эти штампы. Но её взгляд – прямой взгляд прямо в глаза – убеждает: она и правда так думает.

– Наши солдаты, наши мальчики, наши герои, гибнут в песках Ирака, за что?..

– Либо за нефть, либо за демократию, третьего не дано, – решаюсь я ответить.

– Верно! Конечно, за демократию, за нашу свободу! – между нами явно возникает какое-то странное взаимопонимание. – Это наша миссия, миссия Америки. И миссия нашей партии – быть орденом тех, кто за свободу. Мы – партия Линкольна, давшего народам Америки свободу от рабства, мы – отряд победителей. Вы же за свободу?

– Безусловно, но…

Краем уха слышу: переводчики уже не переводят всерьёз происходящее, а изощряются в шутках по поводу нашей беседы. Либералы ерзают, едва сдерживая хохот.

– Вот. Вы молодцы, что помогли Америке прогнать у вас коммунистов, – делает дама высший комплимент. – Теперь вы свободны, и нам надо вместе выжечь тоталитарную исламскую заразу в Азии. Вы хорошо говорите по-английски, и значит, понимаете меня. Каждый, кто хорошо говорит по-английски, должен быть с нами. Сейчас мы победим левака Керри у себя, и добьем красно-зеленую Аль-Каиду в Ираке!

На этом не говорящие по-английски либералы, у которых только что изящным маневром отобрали приз за развал Союза, разозлились и разрушили нашу гармонию:

– О чем вы с ним говорите??? Он же коммунист!

Я подумал, что даму хватит удар. Прямо тут. И стал озираться в поисках аптечки. Таких глаз, где бурлили и поглощали друг друга все мифы глубоко верующего человека, я никогда не видел ни до, ни после. Она только что нашла в загадочном русском единомышленника, говорящем с ней на одном языке и готовом бороться за свободу и демократию – а он оказался исчадием ада, красным, разлагающим мир изнутри.

3.

Эта встреча в интеллигентном левом Санта-Фе надолго врезалась мне в память. Слова об ордене республиканцев я списал на не вполне адекватное мировосприятие нашей собеседницы. Однако всё оказалось не так просто.

В 2004-м, несмотря на усилия актива Керри, в Нью-Мексико победил Буш. Организация, порядок и убеждённость пересилили творческий, справедливый, но стихийный протест. Потребовалось ещё четыре года, чтобы Обама создал четкую систему координации своих сторонников и с её помощью прогнал его из Белого дома. Я вспомнил эту историю в 2012-м, глядя на карнавал московской интеллигенции. Нам самим оказался нужен орден, о котором говорила прямая как жердь старушка из далекого Санта-Фе.

Сегодня республиканский штаб в Санта-Фе видится мне осажденной крепостью, где, как в известном фильме Валерио Дзурлини «Пустыня Тартари», остаётся один офицер, готовый погибнуть в безнадёжной битве с варварами, став одиноким героем. Нет, не так. Я вижу осажденный веселой человеческой стихией монастырь. Где остаётся одинокая строгая настоятельница. Монахини уже далеко – уходят тайным ходом или, сняв облачения, в цветных платьях весело пляшут на площадях. А она ждет, когда с песнями ворвутся осаждающие, чтобы встретить их отрешенным, но горящим взором фанатички.

Перед нами монастырь, окуклившийся во времени и пространстве. Осажденный не вражьей ратью, а жизнью, кипящей вокруг. Весь город, где он находится, давно исповедует другую – веселую и радостную веру. Санта-Фе за демократов. Люди на улицах играют на трубах, барабанах и гитарах, танцуют и смеются. Все друг другу рады, все общаются. Богема агитирует за Керри. Активисты разносят сотни листовок в его поддержку. Народ веселится и ликует.

А среди веселья и торжества стоит отдельное здание. И в нем одинокая женщина, к которой никто не приходит. Но взор её пылает. Я несколько раз до того встречал таких людей – погруженных в одиночество просветления в своем скиту.

Но я далёк от того, чтобы судить её или смеяться над ней. Её облик и поведение рождают у меня ассоциацию с орденским образом жизни, чуждым внешнему миру. И хотя мне чужды основания, цели и ценности, ради которых он существует, но сам по себе он вызывает уважение стойкостью, спокойствием и убеждённостью в своей правоте.

Для меня это важно. Ведь и я вижу орден. Точнее, много орденов – основ и центров будущих общин. И, потому хочу подчеркнуть разницу между орденом фанатички-настоятельницы, и моим.

Мой орден при всей его отдельности, един с практикой человеческой жизни. Точнее – с миллионами жизней. Ведь орденов столько, сколько смогут себя создать.

И эта новая элита сменит то, что ей именуют сейчас.

4.

Ордена, о которых я пишу – это центры развития тех, кого можно было бы новой элитой страны. А сейчас главный признак среды, которую так называют в России – деградация. Раскол, тайная грызня за близость к Путину и доступ к бюджету, пожирание друг друга – всё это есть. Но главная её черта – разложение.

Коррупция и воровство, пронизавшие все уровни власти по вертикали и горизонтали. Стремление к наживе за счет простых людей. Презрение к народу, равнодушие к его проблемам и тяготам. Лживость и хамство пропаганды. Некомпетентность, ставшая нормой. Отсталость мышления и замшелость мировоззрения. Стремление передать отпрыскам имущество, влияние, организационные ресурсы и власть. Наплевательское отношение к стране и её будущему, репрессии во внутренней и авантюризм во внешней политике, прикрытые лицемерной болтовней о патриотизме. Политика, программирующая отставание от развитых стран, тормозящая культурное, индустриальное, технологическое развитие.

«И лег у истории на пути, в мир, как в свою кровать» – эти слова поэта Маяковского в поэме «Владимир Ильич Ленин» отражают суть российского правящего класса: «его не объехать, не обойти», придется убрать с пути.

Между тем, как писал видный марксист Антонио Грамши в работе «Партии, государство, общество» — «старые руководители общества, возглавлявшие его… чувствуют, что почва уходит у них из-под ног, понимают, что их «проповеди» становятся… вещью, чуждой действительности, голой формой, лишенной содержания, безжизненным призраком; отсюда их отчаяние, консервативность и реакционность. Из-за того, что разлагается та форма цивилизации, культуры и нравственности, которую они представляют, они кричат о гибели всякой цивилизации, всякой культуры…» Они «вне исторического процесса; тем самым они увеличивают продолжительность кризиса…»

Кризис – это совсем не обязательно острый момент, выплеск энергии, крутой перелом. Он может быть долгим и изматывающим, как вирус, губящий живые клетки, составляющие страну. В таком кризисном гниении и существует современная российская элита.

5.

Элита. Это слово уже три с лишним десятилетия повторяют российские политики, ученые и публицисты. В советское время его применяли редко. Обычно – в отношении правящих классов враждебной системы. А Западе оно в обиходе давно.

Там особая теория элит. Ученые – главным образом социологи – начинают её разрабатывать на рубеже XIX-XX веков. И среди них первые – Гаэтано Моска, Вильфредо Парето, Роберто Михельс и Гюстав Лебон.

Эта теория сто лет назад, в эпоху активного развития марксизма, пугавшего те самые элиты, играла важную роль интеллектуального противовеса новой идеологической доктрине. Её использовала как теряющая своё влияние аристократия прошлого, так и приходящая ей на смену капиталистическая буржуазия.

Она состояла в том, чтобы объяснить неравенство; а в результате – утвердить подчиненное положение презренных масс, толп, «быдла»; указать способы мирного обеспечения безропотного принятия ими эксплуатации и угнетения.

Гаэтано Моска в работах «Правящий класс» и «Происхождение доктрины политического класса» утверждал, что «среди неизменных явлений и тенденций, проявляющихся во всех политических организмах, одно очевидно… – есть два класса людей – класс правящих и класс управляемых. Первый, всегда малочисленный, выполняет все политические функции, монополизирует власть и наслаждается преимуществами, которые она дает, а второй, многочисленный – управляется и контролируется первым в форме, которая… более или менее законна, произвольна и насильственна и обеспечивает первому классу средства существования и все нужное для функционирования политического организма».

В феодальном обществе, пишет Моска, «преобладали военные и теологические начала, и на вершине политической пирамиды находились священники и военные вожди», а в индустриальную эру руководят те, «кто развивает науку и управляет производством».

Помечу: Моска использует термин «класс» не в том значении, в каком его применяют марксисты, а понятие «политический класс», которое он вводит в обиход, это синоним элиты, право и обязанность которой – властвовать над массами.

Элита, считает Моска, «обладает качествами…, которые в данную эпоху и при данном типе цивилизации необходимы для управления обществом». Это обладание ресурсами, моральное и интеллектуальное превосходство, а также организаторские навыки, особенно – способность к самоорганизации. «Организованное меньшинство неотвратимо господствует над неорганизованным большинством» – утверждает Моска.

В этом я с ним полностью согласен. Однако есть важнейший нюанс. Согласно представлениям теории элит, правящей верхушке угрожают не массы, а конкурирующие организованные меньшинства, также претендующие на власть. В случае ослабления правящей элиты они вступает с ней в борьбу. «История человечества, – считает Моска, – сводится к конфликту господствующих элементов, монополизирующих политическую власть и желающих передать её по наследству, и сил, стремящихся господствовать на их месте».

То есть он полагает, что доминировать экономически элите позволяет не владение средствами производства, а власть. В 1920-30-х годах так же считали фашисты и нацисты.

6.

Другой создатель теории элит Вильфредо Парето, автор ряда сочинений, включая «Социалистические системы», считал, что раз «индивиды различаются интеллектуально, физически и морально», то естественным состоянием общества является неравенство. А его члены, наделенные «психологической способностью управлять другими», составляют элиту. Но их власть не абсолютна: они могут деградировать, что нарушает стабильность. Как при переходе от феодализма к капитализму, когда «аристократия пережила упадок и правящий класс пополнили семьи из социальных низов». В этом случае новая элита постепенно вытесняет или революционно свергает старую. Происходит их ротация.

Парето полагает, что одна из её причин – неумение элиты вовремя увидеть необходимость смены методов управления и убеждения масс в легитимности её праве править. Он вводит понятие «ресурс согласия управляемых» – мера их готовности терпеть правящих. А также указывает на важность управления эмоциями, закладывая основы пропаганды. В этом смысле взгляды Парето стоят на вооружении у современной путинской элиты.

Еще один теоретик Роберт Михельс, убеждённый в природном неравенстве людей и ущербности «массового человека», считает, что любой вид демократической организации – партийной, профсоюзной, государственной – ведёт к воцарению господствующего меньшинства и его перерождения в олигархию.

Он считает, что сложность управления обществом, хозяйством и политикой никогда не даст массам возможность контролировать управленцев. Они «индифферентны, некомпетентны, нуждаются в руководстве, благодарны вождям, создают культы личности». А «вожди» диктуют им свою волю. «Борьба аристократии и демократии… это конфликт меньшинства, защищающего своё господство, с честолюбивым меньшинством, желающим власти».

Из этого следует, что «правление масс технически невозможно», а демократия – ширма, скрывающая «железный закон олигархии». Согласно ему, любая форма самоорганизации общества вырождается во власть немногих избранных. Поэтому большинству и не надо пытаться, а надо лишь довериться компетентным «профессионалов», которые лучше знают, что нужно стране.

Гюстав Лебон, чей вклад в теорию элит также немал, был убеждён, что истоки неравенства имеют антропологический характер, то есть был убеждённым социальным расистом. Он пишет в труде «Психология народов» что эгалитарные теории пусты, людей разных рас разделяет интеллектуальная бездна, и заполнить её можно лишь медленными наследственными накоплениями».

Воля и интеллект большинства, считает Лебон, столь слабы, что оно не может и не хочет сознательно решать проблемы, а следует инстинктам. Особенно в «толпе». Тогда «личность исчезает, чувства и идеи всех отдельных единиц, образующих целое, именуемое толпой, принимают одно направление». Рост «власти толпы» в эпоху индустриализма, в отличие от обществ, где царила аристократия, говорит об угасании цивилизаций: «Владычество толпы всегда указывает на фазу варварства».

Как нетрудно заметить, современная система власти в большинстве постсоветских государств вполне себе опирается на понятийный аппарат и теоретические установки, разработанные для обоснования фашистских режимов первой половины ХХ века.

7.

На этих идеях элиты строят стратегию борьбы с марксизмом и идеологиями равенства, создавая «солидаристские» и «национал-социалистские» альтернативы. Я бы не писал о них, если бы иные эксперты и сейчас не настаивали, что всегда будут правящие и подвластные – угнетатели и угнетённые. Удел первых – править, вторых – подчиняться.

«Да, – отвечает им Антонио Грамши в уже упомянутой статье «Партии, государство, общество», – правители и управляемые, руководители и руководимые существуют. Все искусство и вся наука политики построены на этом первичном факте…» но «если группа делится на управляющих и управляемых, необходимо установить определенные принципы их отношений».

Это – ясная и четкая задача: установить в обществе справедливые отношения. Но возможны ли они при авторитарном правлении? Или в тоталитарной системе, о создании которой в России пишут исследователи?

Нет.

Меж тем Грамши, так, будто ещё сто лет назад он видит сегодняшнюю Россию, подчеркивает: «там, где устанавливают тоталитарные режимы, функцию института верховной власти присваивает партия, тоталитарная уже потому, что выполняет эту функцию». Захватив монопольную позицию, она выражает интересы социальной группы, и только одной социальной группы. Вот и «Единая Россия» выражает интересы группы силовой и гражданской бюрократии, служащей олигархическому капиталу.

Этой угрозе противостоят те, кого Грамши называет «люди, представляющие новый порядок, которому предстоит появиться на свет». Это и есть новый класс.

Но, спрашиваю я вместе с ним: «что служит исходным пунктом этого нового порядка?» И вместе с ним отвечаю: «Мир производства, труд».

Вспомним дело Дрейфуса. Французского офицера-еврея обвинили в шпионаже, и в результате заговора в военной среде в 1894 году приговорили к пожизненной каторге на Чертовом острове во Французской Гвиане. Не имея достаточных доказательств его вины. Этот процесс стал поводом для пропагандистского и политического наступления реакционных сил против республики.

Но силы прогресса дали им отпор. Дело, в особенности отсутствие доказательств, получило широкую огласку и оказалось в центре политической жизни страны. Вопрос о справедливости приговора встал столь остро, что общество разделилось на лагерь «антидрейфусаров» – роялистов, националистов, антисемитов и клерикалов, и лагерь «дрейфусаров» – республиканцев, демократов и антимилитаристов. В их числе – знаменитый писатель Эмиль Золя и популярный политик-социалист Жан Жорес.

Правые, используя фальшивые документы, атаковали защитников Дрейфуса, прикрываясь словами о чести армии, которая не может быть замарана признанием ложности приговора. Левые ответили ещё более мощной кампанией.

Эмиль Золя в открытом письме президенту Феликсу Фору, отредактированном будущим премьер-министром Жоржом Клемансо, под названием «Я обвиняю», писал о фальсификаторах: «Они совершили злодеяние, прибегнув к услугам продажных газет… Они совершили злодеяние, вступив в гнусный сговор… Они совершают злодеяние, отравляя общественное мнение… одурманивая сознание простого люда и бедноты, потворствуя мракобесию и нетерпимости… Они совершают злодеяние, играя на патриотических чувствах ради разжигания ненависти, превращая военщину в современного идола, в то время как лучшие умы трудятся ради скорейшего торжества истины и правосудия». Не правда ли, и сегодня эти слова можно легко обратить к российским бюрократам и пропагандистам?

Жорес зачитал с трибуны Палаты депутатов попавшее к нему в руки письмо генерала Пелье, где тот писал о множестве подтасовок в деле Дрейфуса. Парламент бушевал. В 1903 году военный министр в левом кабинете Луи Комба генерал Луи Андре ознакомился с делом Дрейфуса и принял решение о его пересмотре. Кассационный суд постановил произвести новое следствие, и в 1906-м Дрейфуса признали полностью невиновным, сняли все обвинения и восстановили в армии. Во время Первой мировой войны он дослужился до подполковника и в 1918 году был награжден орденом Почетного легиона – вступил в самый влиятельный орден Франции.

Другой пример, о котором стоит упомянуть, по времени намного ближе к нам.

Речь идёт о деле О. Джей Симпсона – известного американского чернокожего футболиста и актера, обвиненного в убийстве своей жены и её друга летом 1994 года. Процесс длился более девяти месяцев и стал самым долгим в истории Калифорнии, где такие преступления предусматривают смертную казнь. Суд начался в январе 1995-го.

Как когда-то в деле Дрейфуса немалую роль сыграл национальный вопрос, так в деле Симпсона её сыграл вопрос расовый. В ходе разбирательства защита выдвинула версию о сговоре полицейских против Симпсона «из расистских предубеждёний».

По мнению обвинения (и по моему тоже), против Симпсона было очень много улик. Однако, поскольку его вина не была полностью доказана, 12 присяжных, 10 из которых были черными и латиноамериканцами, вынесли Симпсону оправдательный приговор. День его оглашения стал, как писали газеты, «праздником чернокожей Америки».

Помня, что «закон, что дышло», и зная, как часто жертвами судебных преследований, начатых в результате сговора, становятся представители меньшинств и оппозиционеры, я заявляю: мой выбор – справедливость. Во-первых, я полагаю, что лучше оправдать десять виновных, чем осудить одного невинного; во-вторых,

нет ничего более важного для правосудия,
чем вера общества в его справедливость.

Что, как показывают приведенные мной примеры, далеко не тождественно вере в то, что суд поступает согласно букве закона, которую не все читали и разделяют.

9.

Альтернатива справедливости одна – произвол. Беззащитность личности перед судейскими чиновниками. Особенно когда, как сегодня в России, роль адвоката часто сводится к заносу денег им и следователям. Конечно, когда приговор не диктуют власти или близкие к ним лица и структуры. В этом случае остаётся уповать ровно на то, на что уповали герои книги Константина Масальского: «батюшка царь нас рассудит». То есть тот столб, на котором корона.

Так обстоит дело там, где правит неправда. Но это неприёмлемо. Потому что рушит изначальную суть суда. Превращает его в трюк, инструмент бюрократов и богачей.

Меж тем, суд с библейских времен есть сочетание юридической и верховной власти, а также институт сбережения традиций. Я, как вы знаете, не религиозен. И не хочу оценивать тексты Священного Писания с точки зрения их точности и соответствия историческим событиям. Но я считаю, что те, кто писал Ветхий завет, не зря сообщают нам, что 400 лет – со дня смерти Иисуса Навина (Иехошуа бен Нуна) в 1445 году до н.э. и до учреждения царства в 1045 году до н.э. – именно судьи (шофтим) служили символическими авторитетами и военно-политическими лидерами колен еврейского народа, и в этом качестве совершали судебные функции. Когда их поведение отвечало традициям и представлениям общества о справедливости, их авторитет был непререкаем. Власть судей, как сообщают историки, не распространялась на все колена сразу, но именно судьи решали важнейшие политические вопросы. Согласно библейской «Книге судей», примером такого служения был судия Самуил, считавшийся пророком – он не «уклонялся в корысть», не «брал подарки» и не «судил превратно», за что всю жизнь был почитаем. И именно к нему пришли старейшины Израиля просить поставить им царя.

Через много лет Соединенные Штаты, которые порой называют страной Библии, покажут, что и там эта миссия доверена судебной власти. В 1950-60 годах эта страна была ареной яростной борьбы за гражданские права черных против расовых предрассудков и продиктованных ими законов и привычек. В 1954 году, почти через сто лет после отмены рабства, Верховный Суд США признал противоречащими Конституции раздельное обучение черных и белых в 17 южных и граничащих с ними штатов. Но девять штатов заявили, что не станут вводить совместное обучение. Тогда Верховный Суд запретил задержки десегрегации. И, несмотря на широкую самостоятельность штатов, это решение было обязательно для всех.

В 1955-м суд признает противоречащей Конституции сегрегацию в общественных парках, на игровых площадках и полях для гольфа. А Комиссия по регулированию торговли между штатами уравнивает белых и черных на всех видах транспорта, идущего из одного штата в другой и в залах ожидания. Следом – в 1956-м – Верховный Суд запрещает сегрегацию в междугородных автобусах в пределах штата.

В 1961-м объявлено неконституционным перераспределение избирательных округов с целью исключить черных из избирательных списков. В 1964-м афроамериканец впервые занимает пост судьи в Атланте (штат Джорджия). Но в 16 штатах закон ещё запрещает межрасовые браки. В 1967-м и этот запрет признан неконституционным. Тогда же президент Джонсон назначает черного Таргуда Маршалла членом Верховного Суда.

Перемены происходят не сами собой.

Они – итог суровой борьбы черных за гражданские права – многотысячных маршей, пикетирований, арестов, забастовок, избиений и убийств расистами их противников. Столь же жесткой борьбы, как та, что всегда происходит между силами прошлого, не желающими сдавать свои позиции без боя, и теми, кто желает фундаментальных перемен в обществе.

Эта борьба в США, которая до того велась в судах, побуждает Конгресс принять законы о гражданских правах. Благодаря им федеральное правительство получает полномочия обеспечивать равные права всех граждан, если это не делают штаты. Вскоре после этого сотни гостиниц, ресторанов и закусочных в южных штатах открывают двери представителям всех рас.

Это – масштабный пример роли судебной власти в глубочайших преобразованиях. А ведь были ещё сотни дел, возбужденных жертвами маккартизма, с требованиями восстановить их доброе имя, положившие конец «охоте на ведьм» в США.

Не говоря уже об Уотергейтском скандале, когда судебные власти, включая Верховный Суд, сыграли важную роль в установлении справедливости, осудив взломщиков на службе республиканцев, проникших в предвыборный штаб демократов в отеле «Уотергейт», чтобы установить там прослушку. А также обязав президента Никсона дать прокуратуре сведения о системе аудиоконтроля Белого дома и записи его разговоров с помощниками, в Овальном кабинете. Немалое значение сыграл и уход в отставку министра юстиции Арчибальда Кокса в знак протеста против неправовых действий администрации.

Россия подобных примеров не знает давно.

10.

Случай Никсона – важный пример. И не только того, что преступление должно быть доказано и наказано независимо от того, какой пост занимает преступник, и как старательно он скрывает причастность к нему. Но и того, что каждый политик, государственный деятель, чиновник любого ранга должен знать: кроме суда обычного (которого, конечно, не должно быть, если его не в чем заподозрить), его ждет суд истории. Суд сограждан. А, порой и суд человечества.

Нацистские преступники, совершая свои чудовищные злодеяния, не думали о трибунале, который их вскроет. Они оказались не готовы к Нюрнбергскому процессу. Считали, что действуя по установленным ими самими законам, будут неуязвимы и безнаказанными. Но он состоялся. И его итоги, как и многочисленные и разнообразные свидетельства, стали основанием для вынесения им приговора, значение которого неизмеримо больше, чем значимость юридического акта.

Кто-то скажет: это звучит пафосно. А я отвечу: это – верно.

Приговор в Нюрнберге сформировал отношение огромного большинства человечества к нацистским преступлениям и самим нацистам и стал первым примером мирового правосудия в отношении национальных правительств, совершивших преступления против человечности.

Точно также, как приговоры Международного трибунала в Гааге сформировали отношение значительной части человечества к военным преступлениям в ходе конфликтов в бывшей Югославии в 1991-2001 годах, а приговоры Международного трибунала по Руанде (МТР) – отношение к военным, политикам и сотрудникам СМИ, развязавшим геноцид и возбуждавшим ненависть. Очень важный момент: МТР вынес приговоры сотрудникам руандийского СМИ «Свободное радио и телевидение тысячи холмов» за пропаганду геноцида и содействие в его организации. Это не стало осуждением только отдельных лиц, но и агрессивной шовинистской пропаганды.

При этом надо признать: нередко бывает так, что кто бы и какие бы факты и доказательства ни приводились за или против деяний тех или иных лиц, историческая ситуация складывается так, что значительная часть общества видит в этих персонажах героев или злодеев, палачей или мучеников в полном отрыве от реальности. Особенно если власти, СМИ или влиятельные силы в гражданском обществе явно или неявно формируют общественное мнение в отношении этих людей, их идей, планов и поступков, а также действий, совершенных по отношению к ним. В России это относится ко многим полководцам, сражавшиеся с разных сторон фронтов гражданской войны и государственным деятелям советского периода; на Балканах – к Ратко Младичу и Слободану Милошевичу; в Украине – к Степане Бандере и Роману Шухевичу…

При этом важно понимать: любые оценки, которые дают историческим фигурам общественность, СМИ и даже историки, есть ни что иное, как интерпретации. Они во многом основаны на личных взглядах или интересах тех, кто с ними выступает. Они могут вольно или невольно игнорировать исторические факты, а их суждения могут абсолютно не совпадать с истинными мотивациями этих фигур.

Это необходимо учитывать потому, что для суда истории, не существует беспристрастности и законности. Есть только понятие справедливости с точки зрения общества, существующего в конкретный исторический момент. Как говорят, победителей не судят – на самом деле судят, но делают это те, кто пользуется плодами их побед. Одни и те же деятели в один из тот же момент времени в разных странах и даже отдельных социальных группах могут вызывать диаметрально противоположные оценки. Это не хорошо, и не плохо – это природа человеческого общества. И она ещё раз подсказывает –

подлинный суд
должен отражать взгляды большинства на справедливость.

В реальной жизни обычно он отражает взгляды не большинства, а правящего класса. И поэтому новый класс в качестве своего основного требования вновь и вновь выдвигает требование справедливого правдивого суда.

11.

Одним из условий беспристрастности в ряде правовых систем считают следование прецедентам. Суть прецедентного права в том, что суды выносят приговоры на основании решений, прежде вынесенных по аналогичным делам, решенным в рамках аналогичного производства. Прецедентом считают случай или событие, имевшее место в прошлом и принятое в качестве примера или основания для аналогичных действий в настоящем. Судебным прецедентом называют решение высшего судебного органа, которое в дальнейшем является обязательным для судов при разрешении аналогичных дел.

В других правовых системах беспристрастность обеспечивают правом суда, не обращая внимания на прецеденты, самостоятельно трактовать законы.

Возможно, это интересно и полезно – сравнивать правовые системы Соединенных Штатов, России и других стран. В условиях сложной, географически, культурно и национально сложной страны, как наша, прецедентное право мне представляется гораздо больше подходящей, чем жесткая и негибкая система континентального права, принятая у нас сегодня.

В прецедентной системе воистину практика законоприменения становится критерием истины, а суды на местах становятся частью системы тонкой настройки права. Каждый судья стремится к справедливости, своими решения совершенствуя законодательство.

Не менее интересно и важно и здесь вспомнить уже не раз упомянутый в этой книге роман Германа Гессе «Игра в бисер», главный герой которого, член ордена просветителей Иозеф Кнехт, говорит о зыбкости всего, на основе чего можно принимать решения: «Везде одно противоречит другому… нигде нет уверенности. Всё можно толковать и так, и этак. Всю мировую историю можно рассматривать как развитие и прогресс, и с таким же успехом не видеть в ней ничего, кроме упадка и бессмыслицы. Неужели нет истины? Неужели нет настоящего, имеющего законную силу учения?»

Каков же ответ мастера, его наставника? Он был, как бы сказали марксисты, диалектическим и парадоксальным: «учения, которого ты жаждешь, абсолютного, дарующего совершенную и единственную мудрость – такого учения нет. Да и стремиться надо тебе, друг мой, вовсе не к какому-то совершенному учению, а к совершенствованию себя самого». Но тут же добавил:

«Истина есть, дорогой мой!.. её не преподают, ей живут».

В этом парадоксе и есть ответ как на ложные утверждения кремлевских пропагандистов, что правда у каждого своя, и на часто возникающие противоречия между законом и справедливостью. Любая теория, любая идеология и любой закон – лишь приближение к истине. Любое учение и любой закон – непрерывное творчество человека. Но истина, тем не менее, существует, она абсолютна, и приближение к ней – главная миссия человеческого общества.

Мы должны осознавать правду о текущем положении в России.

О сознательном и целенаправленном создании властями и СМИ в обществе атмосферы, где существование и саму возможность правды подвергают сомнению.

О преступных методах «выбивания» признаний и явок с повинной.

О коррумпированной и зависимой судебной системе.

Об управлении выбором и поведением людей. Фальсифицированной «управляемой» демократии.

Об агрессии против Украины и действиях спецслужб, направленных на дестабилизацию мировой политической системы.

О созданном в России государстве неправды.

Другая задача – заявить: правда есть. И это знание надлежит внедрять в обществе. На этом строить отношения между властью и гражданами, новую правовую систему.

Далее, показать, что альтернативы возможны, и известны примеры судебных решений, когда в сложных и тяжёлых случаях побеждает справедливость. Знание об этом делает ясной одну из целей будущих масштабных преобразований, необходимых нашей стране. Это уничтожение государства неправды и создание Государства Правды.

В государстве правды составляющие власти независимы друг от друга и балансируют друг друга. Чиновники любого ранга, политики и иные лица не смеют указывать суду, какое решение ему надлежит принять. Судебная власть является хранителем новой системы – Государства Правды. её представители не должны будут участвовать в хозяйственной и политической жизни.

Суд – гражданский, уголовный, любой – должен осуществляться на местах, и быть частью системы народного самоуправления. Если гражданин имеет основания не доверять суду в своей общине или регионе, он может переехать в другой, где считает суд более достойным своего доверия.

Верховный суд будет исполнять высшую судебную функцию – разрешения внутренних конфликтов системы. Решения на его уровень должны подниматься в исключительном случае, когда необходима трактовка существующих законов с точки зрения Конституции и понимания обществом справедливости. Я вижу его состоящим из 12 судей: людей, чья честность и авторитет несомненны настолько, что их можно назвать апостолами справедливости. Существующий в настоящее время в РФ конституционный суд в этой ситуации становится лишним.

Суд должен стать самой важной властью в стране.

Единственной подлинной скрепой общества. Носителем понимания и практики справедливости.

В этом основа основ новой жизни, правды и права нового класса.

Также он указал, что в любом вопросе профессионал, если он не «просто носитель казенных титулов», более прав, чем дилетант. Это верно, но здесь меня прежде всего интересует прямое и ясное утверждение Зализняка, ставшее столь неочевидным в последние годы:

Истина существует.

Почему это важно? Почему академик решил, что именно сейчас пора выступить в защиту даже не самой истины, а вообще существования истины в природе? На этот вопрос отвечает он сам: потому что уже несколько десятилетий в моде положения совершенно противоположные. А именно: истины нет, есть лишь множество мнений – так звучит одно из них в изложении Андрея Анатольевича. И оно для него абсолютно неприёмлемо. Так как он считает, что поиск истины есть главная цель той сферы деятельности, которой он посвятил всю свою жизнь – науки.

И не только науки – говорю я. Поиск истины, правды – это, если вдуматься, цель любой осмысленной и целенаправленной деятельности. И политической – прежде всего. Кто-то засмеется, кто-то возмутится и крикнет: как же так? Ведь политика – грязное дело! А я отвечу: политика – разная. Бывает и грязная. Если те, кто её осуществляет, ставят грязные цели и используют грязные методы.

Мы не можем себе этого позволить. Потому что так Россию и мир не изменить. А именно в этом состоит наша главная цель. Вранье также ненавистно нам, как и всем, кто уже понял суть лживой, продажной, воровской и жульнической политики нынешних властей.

Кто заявляет, что истина, то есть правда, не существует? Или, что «у каждого она своя»? Те, кому это выгодно. Те, кто оправдывает свою неправду. Или неправду своих хозяев. Тут кому-то может почудится привкус несерьёзности. Типа, все мы взрослые люди, и знаем: разные бывают ситуации… и дальше – бла-бла-бла – оправдание вранья.

Меж тем неправда – это не детская история со стащенной у бабушки конфетой.

Неправда – это мировоззрение и политика власть имущих,
которую они ведут во всех сферах жизни.

С помощью речей и заявлений президента, его приближенных и «экспертов», книг, статьей, социальных сетей и передач они убеждают людей, что правды нет, она невозможна и больше того – не нужна.

И часто им это удается. Почему? Потому что верить в это многим психологически выгодно. «Нет правды на земле. Но правды нет и выше» – стоит раз поверить словам пушкинского Сальери, и всё дозволено: наврать; украсть; обобрать старика и детдомовца; продать наркотики под «крышей» службы спасения; подделать лекарство; мошенничать с кредитами; мухлевать с зарплатами; пилить бюджет; «вбрасывать» бюллетени нужному кандидату; клеветать на целый народ; устроить фальшивый референдум; отобрать чужую землю; вторгнуться в соседнюю страну и заявлять, что «нас там нет»… Неправда стала политикой российской власти.

2.

Это – разврат. Целенаправленное растление миллионов людей ради своей выгоды.

Этому когда-то учил Никколо Макиавелли. Не даром его имя стало синонимом цинизма и беспринципности.

Я не раз слышал, что его слова разумны. Он учит, как захватить, приумножить и сохранить власть. Но я убеждён: цель не оправдывает средства. Мы уже обсуждали в предыдущих главах. И я это повторяю. А сейчас напоминаю, что история знает много примеров, когда те, кто стоит у власти, используют других людей и целые народы, применяя методы Макиавелли.

Большинство политиков – манипуляторы, многие – популисты;
но насколько им общество даст подменить реальные цели развития своей трескотней и интригами –
зависит от политической системы страны.

Макиавелли советовал своему правителю «ради сохранения власти уметь отступать от добра и в если надо, этим умением пользоваться». То есть – осознанно творить зло во имя эффективного управления. И «удерживать подданных в повиновении, не считаясь с упреками в жестокости». То есть быть беспощадным, плюя на общественное мнение. Но при этом не слишком нагло грабить, ведь «люди скорее простят убийство отца, чем потерю имущества». Иногда кажется, что его книга была учебником для российских лидеров. Может, и не только кажется…

Выбирая между любовью народа и его страхом, Макиавелли советует помнить: эти чувства плохо уживаются друг с другом, и потому лучше внушать народу страх. Учитывая, что «народ, привыкший жить под властью государя и благодаря случаю ставший свободным, с трудом сохраняет свободу», что, как видим, и произошло в России.

При этом, учит Макиавелли, нельзя забывать, что «общие невзгоды (войны, репрессии, кризисы хозяйства, стихийные бедствия, голод, эпидемии) люди терпят легче, чем личные»; а множество перенесенных бед сделало большинство нашего народа таким терпеливым, что власти кажется, что пользоваться им можно бесконечно – огромные наводнения и страшные лесные пожары, а также связанные с ними разрушения, бездействия и издевательство бюрократов, люди сносят почти безропотно. Как и потерю работы, убытки и рост цен, связанные с войной с Украиной и последовавшими за ней западными санкциями, или с эпидемией коронавируса. Сносят они и бесконечную ложь крикливой пропаганды.

Но помнят власти и ещё одно предупреждение великого итальянца: «даже невежественный народ может различить правду и легко уступает, когда её говорит человек, достойный доверия». Вот почему они стремятся либо уничтожить таких людей, либо упрятать их в тюрьму, либо вынудить к эмиграции. Макиавелли, впрочем, советовал таких помещать в парламент, где бы они были под контролем системы.

Итак, Макиавелли противопоставил нормы морали и обычаи тому, что правители называют политической целесообразностью, оправдывая аморальность бюрократических машин, обеспечивающих их власть. Он утверждал, что государственный интерес оправдывает цинизм правителя сохранением стабильности. Учил морочить голову массам, чтобы заставить их возлюбить собственное рабство. Нынешние правители России усвоили эти наставления и порабощают народ, плюя на всё, кроме богатства и власти. Для них нет ни благополучия людей, ни свободы слова и собраний, ни независимого парламента, ни нормальной Конституции, ни здоровых законов, ни справедливого суда.

3.

Академик Зализняк с горечью говорил: от понимания, что истину порой непросто обнаружить, легко перейти к подозрению, что правды нет вообще.

И я с ним согласен. Особенно когда СМИ намеренно внедряют постправду, то есть сообщают не факты, а ловко играют с эмоциями людей и их взглядами. Чтобы добиться нужного заказчику результата, операторы этого ремесла обычно не врут в лицо, а лихо смешивают правду и ложь, разрушая психику тех, в кого вливают свою мерзкую смесь.

Ее готовят пропагандисты, создавая иллюзорную реальность, чтобы управлять поведением и выбором масс. Постправду продают каждый день. Russia Today, Sputnik, Никита Михалков и «Бесогон», Александр Дугин и «Царьград», Соловьев и Киселев, фабрики ботов и иные структуры, исполняя волю властей, льют каждый по струйке в этот вонючий поток.

Это опасно. Потому что травит людей ложью и селит в них неверие в правду.

Академик Зализняк вспоминает: когда-то над людьми нависали гигантские лозунги «Слава КПСС» и «Победа коммунизма неизбежна». Им сперва перестали верить, а потом замечать. А теперь с рекламных щитов сияет девиз: «Всё можно купить!». Учёный видит в нем «прицельный залп по традиционным для России моральным ценностям».

У него нет «оптимизма относительно того, что положение само собой исправится. По-видимому, те, кто осознает ценность истины и разлагающую силу шарлатанства, и пытается сопротивляться, будут и дальше в трудном положении плывущих против течения». Но мы продолжим бороться с течением. Потому что

то, что создала и совершенствует власть в России –
это государство неправды.

Которым и правит, отгородившись от народа стенами захваченной народной святыни с башнями, над которыми горят присвоенные декоративные звезды.

4.

«И только и свету – что в звездной колючей неправде» – возможно, Осип Мандельштам писал о другом. Но мы кожей и душой ощущаем, как позорная колючая неправда исходит от краденных звезд Кремля.

А несут её одетые в латы «космонавты» с дубинками и наручниками. Те, что на Болотной в 2012-м и на Тверской в 2019-м, и в те же годы на Невском и на Марсовом поле в Питере, и других городах избивают, топчут, тащат в автозаки выступающих за правду людей, чье право на свободу собраний как бы гарантировано конституцией. А угрюмые держиморды с садистским удовольствием составляют на них протоколы. Одним – штраф, другим – административный арест, а третьим – уголовное дело.

Несут неправду и похитители людей. Те, что в 2012-м похитили в Киеве моего помощника, члена совета Левого фронта Леонида Развозжаева, искавшего политическое убежище в Управлении верховного комиссара по делам беженцев ООН. И те, кто зимой 2017-го похищали левых активистов-антифашистов, чтоб обвинить в «создании террористического сообщества» и осудить на немыслимые сроки по делу «Сети».

Неправду вершат те, кто пытает подследственных и заключенных. При этом на каждые 44 сообщения о насилии со стороны сотрудников колоний и СИЗО приходится лишь одно возбужденное против них уголовное дело. C 2015 по 2018 год по официальным данным в России против служащих ФСИН завели 148 дел об избыточном применении силы к лишенным свободы.

«Меня стали избивать, руками, ногами, спецсредствами. Стоя, лежа, сидя. Трудно сидеть на стуле, когда тебя бьют дубинкой. Меня душили пакетом. Видел в кино, не понимал, как люди ломаются. Это очень страшная штука. Четыре раза я через это прошел. Угрожали изнасиловать дубинкой в извращенной форме. Это продолжалось часа три-четыре», –рассказывал ложно осужденный в России по обвинению в терроризме крымский режиссер Олег Сенцов.

Но примененные к нему методы, как сообщают журналисты и правозащитники, которые, в основном, и расследуют зверства, обычны и хорошо известны. Они входят в список более пятидесяти видов пыток, применяемых российскими силовиками.

От простых «сотрясов» и «вышибал» до электрошокера и истязаний проводами полевого телефона ТА («тапика»), оборудованного динамо-машиной, которые, в отличие от электрошокера, не оставляют следов. Обычно клеммы подключают к пальцам ног жертвы, но порой и к половым органам.

Чтобы за 48 часов (а по закону это крайний срок задержания) выбить из человека показания или «явку с повинной», предъявить обвинение и отправить дело в суд, нередко используют избиения в боксерских перчатках, мешочками с песком или книгами в мягкой обложке. Бьют по тем частям тела, где не остаётся синяков и других следов. Женщин бьют книгами по груди – невыносимо больно для них и безопасно для мучителей.

Суды в России смотрят на пытки сквозь пальцы и практически не реагируют. А людей, которые пытают, не наказывают. Поэтому пытки цветут полным цветом. И пытают не только молодых людей – и стариков, и всех. Это носит массовый характер. Не трогать стараются только хорошо известных, «VIP» арестантов. Простые же люди не застрахованы ни от чего.

5.

Применяли пытки и при похищении в Киеве моего помощника Леонида Развозжаева в рамках совместной операции ФСБ и СБУ. Четверо мужчин затолкали его в микроавтобус, натянули на глаза шапку, связали руки скотчем и заковали в наручники, согнув и притянув цепями руки к ногам, замотали рот скотчем и отвезли в Россию. Кандалы не снимали. Есть и пить не давали, в туалет не водили. Кто-то из них всё спрашивал, «наделал ли он уже под себя».

В России Развозжаева бросили в подвал, затянули наручники, надели на ноги цепь и так держали три дня, постоянно запугивая: не напишешь, что скажем – пропадешь; убьем детей, а тебе вколем такое, отчего навсегда останешься дураком. Такие же методы к нему применяли и уже после, когда он сидел в тюрьме: «пресс-хаты», камеры с туберкулезными больными, угрозы от подконтрольных власти уголовников. Без особого шума я много раз ездил по российским застенкам как депутат; московские Лефортово, Матросская Тишина и Бутырка, питерские Кресты, Владимирский централ, иркутский Белый лебедь, оренбургский илецкий острог Черный дельфин, ямальская Полярная Сова в Харпе и колонии Мордовии и Карелии… Ездил не только к Леониду, но и к многим другим нашим соратникам, объясняя начальникам тюрем и колоний, что насилие им с рук не сойдет; обычно это немного облегчало участь арестованных.

Когда под пытками Леонид написал явку с повинной, его отвезли в Следственный комитет, где предъявили обвинение по статьям УК РФ «Приготовление к преступлению и покушение на преступление» и «Организация массовых беспорядков». Развозжаева судили вместе с Сергеем Удальцовым. Вину они не признали, а Мосгорсуд их виновными признал. В организации массовых беспорядков на Болотной площади. И приговорил к 4,5 годам лишения свободы. Всего по Болотному делу осудили пятнадцать человек. Многие из них были впоследствии признаны узниками совести.

Политических заключенных осуждали в России не только по этому делу. Причем многие из них были сфабрикованы. Как и многие из иных – с политикой не связанных.

Так неправду творят и следственные органы, и прокуратура, и суды.

6.

В начале ХХ века Владимир Гиляровский написал знаменитое двустишие:

В России нет закона.
Есть столб. И на столбе корона.

Это была горькая насмешка над произволом судов, нередко исполнявших указания исполнительных властей в самодержавной империи, где до 1905 года не было парламента, а тех, кто требовал его создания и разделения властей, государство считало своих врагами. Впрочем, сейчас суды ещё хуже и ещё более подконтрольны самодержавному начальству.

К тому времени принцип разделения властей уже был не только давно известен в мире, но и лежал в основе организации многих государств. Эту концепцию разработали в XVII-XVIII веках философы-просветители Джон Локк и Шарль Монтескье. Согласно ей, власть в государстве делится на три ветви – законодательную, исполнительную и судебную –независимые друг от друга. А нарушение их самостоятельности, например, независимости суда, относится к числу злоупотреблений.

Принцип разделения властей не абсолютен. Скорее всего, он потеряет свою актуальность при переходе к прямой демократии. Тогда все институты власти по вертикали и все общественные территориальные образования по горизонтали и так получат полную автономию друг от друга в рамках своих функциональных обязанностей. Но в условиях современной представительской демократии он является обязательным, и гарантирует невозможность диктата правительства народным представителям (депутатам) и судьям.

Джон Локк ещё в XVII веке предлагает такой подход, т.к. власть имущие свой статус всегда будут использовать «не на благо тех, кто подчиняется этой власти, но в целях личной частной выгоды, когда правитель, какими бы полномочиями он ни обладал, кладет в основу своих действий не закон, а свою волю, а его распоряжения и действия направлены не на сохранение собственности его народа, но на удовлетворение его собственного честолюбия, мстительности, жадности или какой-либо другой недостойной страсти». А в случае, когда граждане могут «обращаться к закону и поставленным на то судьям, но их лишают этого средства, явно нарушая правосудие и бесстыдно извращая законы, с целью прикрытия или оправдания насилия или ущерба со стороны каких-либо лиц или группы лиц, тогда трудно представить что-либо иное, кроме состояния войны». То есть вовсе не идеолог большевизма Ленин, а создатель теории буржуазного либерализма Локк впервые говорит о гражданской войне, т.е. войне несправедливо обижаемых подданных против власть имущих. И в качестве повода к ней говорит о несправедливых судах.

Не уходя далеко в историю и не вдаваясь в детали, напомню суть дела: в демократических обществах парламент устанавливает правила (законы) для общества в целом и разрабатывает планы для исполнительной власти. Исполнительная власть (правительство) их реализует. А интересы граждан защищает суд. Он же контролирует, чтобы все жили по правилам. Независимость суда – один из ключевых принципов общества, в основании которого лежат закон и право.

При этом на практике у суда есть выбор – судить по закону, или по справедливости. Как известно, это не всегда одно и то же. Разве редко закон бывает несправедлив? Разве зря пословица гласит: «закон – что дышло, куда суд повернул, туда и вышло»? Разве редко он служит тем, кто его принял, чтоб угнетать и обкрадывать людей, лишая их при этом юридической защиты?

Монтескье пишет, что порой жестокая тирания живет «под сенью законов и под эгидой правосудия», топя несчастных граждан этой «доской, предназначенной для их спасения». Известно немало примеров законов, далеких от справедливости. Один из классических примеров – Холокост, большая часть действий в рамках которого была с немецкой тщательностью обоснована законами Третьего Рейха.

7.

Но известно и обратное: примеры справедливых судебных решений, с точки зрения общества, которые, тем не менее, противоречили закону. Часто это были суды присяжных.

Случалось такое и в России, где суд присяжных ввели в 1864 году. В августе 1866 года в Митрофаньевском зале Большого дворца Кремля, прошёл первый в суд с участием присяжных. А 31 марта 1878 года в Петербурге суд присяжных под председательством знаменитого юриста Анатолия Кони судил Веру Засулич, обвиняемую в покушении на петербургского градоначальника генерала Федора Трепова. Засулич стреляла в Трепова у него в кабинете и дважды ранила в живот. её тут же схватили. Судили. И оправдали.

Причина этого была в мотивах покушения на одного из виднейших чиновников империи. Летом 1877 года в газете «Голос» вышла статья про то, что по приказу Трепова выпороли розгами осужденного на 15 лет за участие в демонстрации молодежи 6 декабря 1876 года у Казанского собора в Петербурге, и сидящего в доме предварительного заключения народника Алексея Боголюбова. Его «проступок» состоял в том, что он отказался снять перед Треповым шапку. Несправедливому наказанию беззащитного подвергли, несмотря на то, что телесные наказания были запрещены. Позорная экзекуция вызвала бунт среди заключенных, получила широкую огласку и вызвала бурю в обществе.

До глубины души возмущенная бесчестным приказом градоначальника, Засулич не могла спокойно пережить позор, который, как она считала, лег и на нее. И решила совершить акт гражданского правосудия. Именно так. Это была не месть. Акт террора, поддерживаемый теми, кого бы сейчас назвали «прогрессивным обществом».

Ведь террор, как считали члены «Народной воли», а затем наследники их идей социалисты-революционеры – это устрашение власть имущих. Создание атмосферы, когда они постоянно чувствуют опасность. Когда полиция, жандармы и военные знают: на насилие против протестующих, те ответят тем же. Революционеры того времени считали, что страх перед ответным насилием заставит их отказаться исполнять антинародные приказы, а тех, кто их отдает – принудит идти на уступки. Но Засулич следовала не их тактике, а гражданскому стремлению восстановить попранную справедливость.

И вот – суд.

Защитник адвокат Петр Александров заявляет: судят женщину, «для которой в преступлении не было личных интересов, личной мести, женщину, которая со своим преступлением связала борьбу за идею во имя того, кто был ей только собратом… Если… для блага общего, для торжества закона, для общественной безопасности нужно признать кару законною, тогда да свершится ваше карающее правосудие! <…> Она может выйти отсюда осужденной, но она не выйдет опозоренною, и остаётся только пожелать, чтобы не повторились причины, производящие подобные преступления».

Его речь публикуют газеты и переводят на иностранные языки. Процесс подробно освещают газеты Англии, Германии, США и Франции.

От последнего слова Вера отказывается. Суд, зал и улица ждут вердикт присяжных. Он краток: «Не виновата».

В миг, года старшина оглашает его, зал взрывается аплодисментами. На улице Засулич ждут объятия восторженной толпы.

Репрессивная машина империи учла урок. Теперь покушавшихся на чиновников и аристократов судят не присяжные, а военные суды. Опыт царизма учтен Владимиром Путиным. Присяжных и сейчас практически нет в России.

Это напоминает сообщества, которые ряд современных социологов и антропологов, таких как Джин Лэйв, Этьен Венгер и Силли Браун, называют community of practice – сообщества практик. Мобильные творческие коллективы, разбросанные по миру. Вокруг которых складываются трансграничные глобальные общины, о которых я писал.

Если крайне упрощать, то выглядит это так. Физически находясь в Москве, я могу вступить в орден национал-патриотов Захара Прилепина и жить в модели мира, которою он мне предлагает. С медициной Прилепина, батальоном Прилепина и школой Прилепина. А сосед – вступить в орден «Вашингтонский обком» и жить в модели, предложенной им.

Похоже на шутку? Возможно. Но это и есть свобода выбора.

Разве родившись в России, я обязан жить в модели России Прилепина, Немцова или Путина? Пусть они свободно конкурируют. И я – с ними. И если в какой-то момент большая часть их членов скажет: «всё, мы переходим из вашего ордена в другой, потому что нам там комфортнее» и их там примут, значит так тому и быть.

Конституция, которую мы обсуждали, и связанные с ней действия – переходный этап от нынешнего общества к его орденской версии, где у каждого ордена своя конституция, кодекс и система управления.

Конечно, эту концепцию предстоит досконально разработать. Вплоть до устава ордена. Но возникает вопрос: где истоки авторитета его главы? Откуда у него мандат на власть и признание остальных членов? Я вижу его своего рода суфием, учителем, объединяющим сподвижников. Он в моем представлении не верховный вождь, не главный магистр, не глава иерархии, а центр горизонтальной структуры, высокий мастер коммуникации. Его мастерство отражает разницу между руководством и управлением. Где руководство (дословно – ведение за руку) – это авторитарное распоряжение действиями подчиненных, а управление (дословно – введение в правила) – обеспечение сознательного принятия членами ордена общих для них правил и их исполнения. Задача этого человека и подобных ему во всех орденах очень сложна. Поскольку общественно-политическое устройство прошлого отвергнет устройство будущего, а национальные государства станут противиться переменам.

Борьба нового со старым неизбежна. И её зачатки уже видны.

Это глобальные корпорации – государства в государстве, не признающие границ. Это офшоры, создающие экстерриториальную финансовую систему. Потому-то их и пытаются запретить государства, конкурирующие за доходы своих граждан. Это глобальные НГО, действующие в области экологии, правозащиты и других, уже собирающие будущих членов орденов вокруг привлекательных идей и практик. Интуитивно человечество ощущает приход нового времени, подозревая богатых транснациональных визионеров, как Билла Гейтса или Джорджа Сороса, в распространении своего глобального влияния на весь мир.

Не удивительно, что государства борются с НГО и глобальными корпорациями – реакционеры отстаивают монополию на власть над людьми, живущими на «их» территории, не дают им выйти из-под своей юрисдикции. А те всё жестче стремятся именно к этому. Глобальные связи уже абсолютно экстерриториальны, как бы Роскомнадзор не вгонял в свои рамки наше общение. Коммуникацию нового класса. Эти попытки обречены. Хотя в борьбе нас ещё ждут наступления и отступления, неудачи и прорывы.

7.

Победы нет без борьбы. И борьба будет сложной.

Одно из её орудий – криптовалюты. Шаг к отказу от национальных денег. Правление компании становится для человека более важным, чем правительство страны, выдавшей ему паспорт. Уже есть частные армии. И к этим формам постоянно добавляются новые.

Я это описывал, когда говорил о фракталах. Каждый новый строй включает черты прежнего. Мы – жители постиндустриальной эпохи, мировой Кремниевой долины – видим рядом с нами людей, живущих в эпохе индустриальной, а то и в первобытнообщинной или феодальной. Наше общество включает фрагменты и индустриального уклада, и феодального.

Мне скажут: точно! Унитаз остаётся унитазом. И ему нужен сантехник. Ничего другого в этой сфере пока не придумано. Но вспомним: когда-то в СССР сантехник был гуру. Его приход менял жизнь. Как в любимом анекдоте Рейгана: «человек записывается в очередь на машину. Ему говорят: ждем вас через десять лет, 13 мая. Он: а мне приходить утром или вечером? А какая вам разница, через десять-то лет? А у меня с утра придет водопроводчик».

Но есть и такие статусы, как, например, статус министра. Отраслевого регулятора и управленца. Что будет с ним? В отношении любых чиновников действует правило: транснациональная община, сложившаяся вокруг ордена, решает: в какой управленческой функции для решения конкретных задачи у неё есть потребность. По процедуре, которую я уже описывал, члены ордена предлагают конкурирующие программы, проводят тендер и выбирают: кто наиболее эффективно исполнит нужную функцию. А победитель уже привлекает лиц, обладающих нужными компетенциями. И орден получает то, что ему нужно.

8.

Знаю ли я лично сообщества, которые можно считать прообразами орденов? Да.

Одно из них – волонтеры-ликвидаторы последствий наводнения в Крымске.

Об этой беде, потрясшей Россию в 2012 году, я узнал на фестивале «Нашествие». Мы сидели на траве и слушали Земфиру, когда позвонил мой помощник Данила Линделе и выпалил, что «надо срочно, очень срочно» вмешаться. Я вмешался. И с той минуты участвовал в первой на моей памяти реально большой волонтерской самоорганизации снизу. И даже в нескольких самоорганизациях, конкурирующих друг с другом, решавших общую задачу. А задача очень гуманная – помочь жителям Крымска.

Государство ни при чем. Оно делало, что всегда, как привыкла действовать бездушная бюрократия. А мы создали волонтерский лагерь помощи имени Болотной площади – «Белый лагерь». Мы – это Митя Алешковский, Мария Баронова, Алена Попова и ваш покорный слуга. Мы вели фандрайзинг. Доставляли гуманитарную помощь, везли лекарства.

А рядом был лагерь «Наших», который координировал Роберт Шлегель и его команда. То есть наши политические противники. Но оба лагеря работали на одну задачу, и координировали друг с другом свою работу.

Это – пример того, о чем я пишу: одна страна – два ордена и общая задача. Летят самолёты, идут поезда, едут грузовики – работа идет. Для меня это стало свидетельством: идея орденов – не фантазия. А прообраз новой жизни здесь и сейчас.

У Мити Алешковского есть большая общероссийская сеть «Нужна помощь». Немного раньше родилась одна из самых успешных российских волонтерских инициатив «Лиза Алёрт». У этих людей разные позиции и идеи, разная степень конформизма. Но они первопроходцы нового общества и общественного уклада, про которые я пишу.

Опыт крымского лагеря впервые придает абстрактной идее, высказанной Философом под Новосибирском, конкретные очертания. Дает ей энергию действия.

Самое важное, что это действие успешно берет на себя и реализует часть государственных функций.

Туда, где не справляется власть, приходят люди.

Я уже писал про протестный лагерь в центре Москвы Оккупай Абай. Увы, он просуществовал недолго и кончился на том, что власть забросила дрожжи в общественные туалеты, чтобы они завоняли и местные жители сказали: пора всех гнать. И явился ОМОН. Это помнят многие. Но я напомню ещё раз:

борьба не будет простой. Будут поражения. Будут победы.

Новые люди воссоздадут Оккупай или его более успешный аналог. Семена взойдут.

9.

Не будет большой натяжкой сказать, что Майдан в Украине – явление той же природы. Постоянно действующий неформальный орган украинской политики, не закрепленный ни в какой конституции. Нигде не написано, как им управляют, нет никаких правил. А Майдан есть. Майдан – это орден. И многие из тех, кто родился в этом ордене, играют важную роль в украинской политике.

Горизонтальные связи, возникающие из опыта Майдана, создают сообщество без имени, границ и документов, но существующие и действующее, как политическая сила.

Иные политологи придумывают этому явлению ярлыки, пытаются связать его с глобальными заговорами, называя кого-то «соросятами», а кого-то «поросятами» (от фамилий Джорджа Сороса и Петра Порошенко). Но нет никакого Сороса в украинской политике. А Порошенко, после завершения своего президентства, также имел весьма ограниченное политическое влияние. Но было и есть стихийное патриотическое общественное движение, имеющее свои ценности и способное к самоорганизации. И, кто бы его ни пытался приватизировать, живущее по своим законам.

Нет носителей однозначно консервативных и однозначно прогрессивных идей. Это ситуация все того же фрактала. Силы прошлого несут в себе взгляд в будущее. А будущее включает в себя наследие прошлого. Избиратели «Единой России» тоже могут быть согласны с нами по ключевым темам, и нам не следует этим пренебрегать.

Новая элита не должна насильственно рушить старый уклад.
Она должна думать про включение в себя всех людей, готовых к переменам.

И сталевары, и плотники, и монтажники-высотники должны иметь возможность войти в новую элиту вместе с представителями нового класса. Их никто не должен считать балластом – скорее, тем цементом, который скрепит кирпичи в основании нового мира.

10.

В советское время был обычай, нередко формальный, но имеющий глубокий смысл. Например, мой дедушка, юноша из интеллигентной семьи, чтобы стать дипломатом должен был пройти через рабочую профессию, прочувствовать ее.

Это была своего рода инициация. Посвящение. У папуасов это пляски, барабаны и испытания. А если вести речь об инициации – то есть получении элитного статуса здесь и сейчас, в индустриальном и постиндустриальном мире, то надо говорить о труде. Мало кто знает, но в Альпах есть профтехучилище для детей из самых аристократических семей. Там учат столярному, плотницкому и другим ремеслам принцев и герцогов. Ибо знают: управлять может тот, кто прошёл через производство и может работать руками.

Инициация – это ритуал.

Им может быть труд. Или военная служба. Там, где человек ощущает ценность защитника и производителя. Компьютерный код на себя не надеть и в рот не положить.

В Украине я знаю почти всех членов правительства. Они все примерно одного возраста, одного происхождения, одних взглядов. Но работают они так, будто управляют постиндустриальным миром, где правит держава в смартфоне. А на самом деле управляют работниками больниц, шахт, полей, заводов и фабрик. Где они не были. Даже цехом не рулили. И это влияет на качество управления. Они читали в книгах, но сами не попробовали. Так что короли и герцоги знают, что делают: это надо пощупать.

В ЮКОСе, где я работал, многие знают историю, ставшую практически корпоративной легендой. Когда-то, в 1995 году, Ходорковский покупает компанию. Он из интеллигентной производственной семьи, но сам на производстве не работал, а был комсомольским вожаком и банкиром. Но купив ЮКОС, решил изучить свой бизнес – на неделю встать на производство. Так и сделали. Никому не сказав, кто он, отправили его в нефтеюганскую бригаду. Мне эту историю рассказал бригадир, который ей управлял.

Он, не зная, что это новый хозяин компании, поставил салагу на самый тяжёлый участок – капитальный ремонт скважин. Ремонтная работа. Ненормативная. Кувалда, лом, снег и холод на обских болотах. Там Ходорковский и пахал. Как молодого и в очках, его гоняли в хвост и в гриву, показывали, где раки зимуют. Но неделя прошла, и его приезжает забирать лично директор объединения «Юганскнефтегаз» на своем сверкающем серебристом Land Cruiser’е. Бригадир к начальнику: «это кто был-то»? «А это, — говорят, — наш новый хозяин». А дядька его матюгами! Решил: теперь уволят. Не простят, что хозяина вздрючили… Как нормальный русский мужик, ушел в запой.

Все знают пример Петра I, работавшего в Голландии плотником и столяром. В итоге он, как минимум, видел: кто корабль хорошо строит, а кто – нет. Так же Ходорковский посмотрел, как люди работают, и как производство на самом деле устроено. Бригадира, когда он протрезвел, за это наградили. А компания стала в итоге лучшей в России.

Думаю, нам надо сделать этот подход правилом для всех руководителей.

11.

Несколько лет назад в Варшаве я зашёл в костёл – послушать орган. Но он молчал. Зато я застал группу женщин из России. СССР уже не было, но они будто законсервировались в советском соку. Стоя перед ксёндзом, пригладив химические кудри платочками, они слушали, благоговейно сложив ручки с восковыми свечами на объемных животах, как он перечисляет добродетели, которые может стяжать христианин.

– Умеренность, смирение, доброта, благоразумие… – называл он.

На пятой по счету добродетели ксёндз запнулся – возможно, забыл русское слово.

– Страдание! Страдание! – завопили тетки, подсказывая ему.

– Это у вас, у русских страдание – добродетель, – надменно сказал молодой ксёндз. – Мы, поляки, в страдании не находим никакой добродетели.

Из костёла я выходил потрясенным, будто прослушал слуходробильную игру на органных басах. Почему русский человек возводит страдание в добродетель? Почему считает, что они нужны и кем-то зачем-то посылаются? Почему он думает, что для них он и рожден? Меня с души воротит, когда священники говорят, а бабушки вторят: «Иисус терпел и нам велел». Будто только так можно нарастить сердечные мышцы. В сакральном отношении русских к страданию сквозит плохо понятое христианство. Я, человек не религиозный, всегда считал, что Иисус страдал и шёл на смерть потому, что иначе не мог выиграть в конфликте с властью. Он хотел исполнить миссию. Но из его истории я вынес урок – не надо бояться Бога. Не надо бояться страданий, если они встают на нашем пути, и нужны, чтобы реализовать свою Идею. Но не надо жить, чтобы страдать!

Я прошёл по Варшаве, а вечером захотел вернуться в костёл. Я жалел, что не поговорил с ксёндзом. К вечеру мне стало очевидно, о чем я должен был думать, слушая его разговор с женщинами. Страдание возводится в благодетель, дающую преимущества в жизни вечной, потому, что у людей нет цели, что потерян смысл жизни и – это важно – происходит нестыковка между тем, чего человек хочет, и тем, что он имеет. Тем, что он видит на картинках в журналах, и тем, что вокруг. В российской действительности часто желаемое не связывается с реальным. И когда неувязка слишком болезненна и очевидна, человек выдумывает, что страдает ради чего-то. Выдумывает или бежит. И хорошо, если он может бежать в другое место, а не из жизни. Одно из таких мест – орден.

12.

Как-то на радио меня спросили: встречал ли я счастливых людей, и какие они – эти люди? Я задумался. Встречал ли я их? Каковы отличительные признаки счастливых людей? Я встречал людей, делающих карьеру, растящих детей, делающих деньги, ездящих в выходные в «Ашан» и на неделе неплохо обедающих. А счастливы ли они?

Счастливыми я вижу людей с горящими глазами. Их зажигает цель. А цель иметь не просто. Большинство живет без цели. Всего лишь сжившись с условиями. Может, и не страдая от этого. Но разве не страдать значит быть счастливым?

Да, цель иметь не просто. Особенно такую, ради которой можно пожертвовать жизнью. Она была у Христа. Она была у Джордано Бруно, который не мог не пойти на костер, когда мало было родить идею, но верность ей нужно было доказать, отдав за неё жизнь и так запечатать в истории своё открытие кровью. Я ставлю себя на место Бруно и вижу: сделай я равноценное открытие сейчас, я не знаю, пошёл бы ради него на костер. Не потому, что идея не имела бы для меня ценности и я не захотел бы закрепить её в истории.

У меня свои счеты с историей. Но времена изменились. У костра есть альтернатива – твиттер и фейсбук. Один пост и много лайков или твитов распространят моё открытие, впечатают в сознание людей. Хотя многие публикации каждый раз превращаются в такой костер, когда ты думаешь – как же пробить стену интеллектуальной лени и надменного непонимания? И я вхожу в это пламя снова и снова, чтобы донести свои мысли, и корчусь в удушающем жаре хлестких комментариев людей, которые хотят читать только то, что они и так знают.

Наше время дало нам принципиально новые коммуникации;
и отняло у нас цели.

Их пространство сузилось.  Повторю в третий раз: цель жизни найти непросто. Я, в поисках главной цели, ставил на разных этапах цели небольшие. Не знаю, помогали они мне двигаться к главной или нет, но, по мере того, как я их решал, она оформлялась всё четче. Как рассеянный свет, который вдруг бьёт в глаза, когда я поднимаюсь на следующий этаж.

Вот она – главная цель: осуществить Большой проект, о котором эта глава. Ряд его черт и задач в ней описаны. И уже ясно: есть много способов его осуществления и ведущих к нему путей. Ни один из них не прост. И каждый требует участия людей, воодушевленных Идеей, готовых к труду и борьбе. Я не боюсь, что у мня ничего не выйдет, потому что их нет. Ведь я уже знаю многих из них. А скоро узнаю много, очень много других. Им – будущим соратникам по ордену – адресована моя книга.

При том я люблю порой раскрепощать сознание, устраивать мозговые штурмы – собирать друзей и тех, чье мнение я уважаю, и обсуждать самые фантастические идеи, находя в них крупицы будущих конкретных планов и реальных побед.

Так летом 2012 года под Новосибирском в бане собрались четверо мужчин: я и три моих друга. Назовем их Полковник, Философ и Писатель.

Полковник – бывший чекист с Алтая, бессребреник и убеждённый коммунист. После распада СССР он не предал Родину и идею, покинул органы и стал работать с молодежью. Мы познакомились в начале 2000-х. Он был местный гуру, незыблемый авторитет. К нему тянулись пацаны и девчонки из Барнаула и окрестных сел и городков. Он читал и разбирал с ними Канта, Гегеля и Маркса, изучал Адама Смита и Энгельса, вдохновлял их Лениным и проклинал потерявших идейные и моральные ориентиры новых левых и анархистов. Любая статья Полковника, от критики современного капитализма до анализа преимуществ сибирской техники конькового хода на лыжах, читалась как поэма, на одном дыхании, и открывала новую страницу в моем видении мира. При этом Полковник был готов спорить со всеми и обо всем. Так что на разные семинары его приглашали с долей опаски во избежание эксцессов. Тем более, что приходил он не один, а с группой убеждённых молодых марксистов. А это, скажу я вам, страшная сила. На Алтае даже полиция избегает с ним связываться.

Философ – полная противоположность. Авантюрист-практик родом из Средней Азии, бежавший оттуда при не совсем ясных обстоятельствах в Сибирь. Он был витиеват, затейлив и мог аргументированно обосновать или опровергнуть любую точку зрения. Включая собственную. Человек молодой и динамичный, он успел сменить в Новосибирске четыре партии (в том числе одну, созданную им самим) и послужить вице-губернатором, не отрекаясь от своего как бы оппозиционного образа. Великолепно владея трудами классиков, он был готов убедить Маркса в необходимости диалектически поддержать губернатора области в борьбе против ренегатов из КПРФ. А заодно доказать Энгельсу историческую неизбежность и даже необходимость восстановления в России монархии для борьбы с угнетателями рабочего класса. Всегда и всем он дает понять: положиться на него невозможно в принципе. Тем самым он был самым надёжным и предсказуемым человеком в моей команде. Думаю, только сибаритство и лень до сих пор стоят между ним и постом президента России.

Писатель… Это был просто Великий Новосибирский Писатель. Так его все знали в городе. Абсолютно далекий от политики, экономики, Маркса и ренегата Каутского. Но – единственный человек в Новосибирске, что решился участвовать в нашей дискуссии и попробовать её изложить в виде, понятном рядовому избирателю. В этом смысле он был нашим ключевым собутыльником.

2.

К вечеру второго дня дискуссий о мировой экономике и внутренней политике, наши мозги напоминают активную зону реактора Фукусимы, угрожая всему живому в радиусе нескольких тысяч километров. Разговор воспаряет в выси, неискушенному уму решительно недоступные. Философ использует этот момент для перехода в наступление:

– Мелко, товарищи, плаваем. Налоги туда, пошлины сюда… Тьфу! Не отвечает масштабу момента. Так нам массы не поднять. Нужен новый Манифест! Мощная идея, ведущая за собой. Овладевающая! И не только Россией.

Писатель, который усердно фиксирует наш бред, замирает, глядя на Философа с ужасом и надеждой.

– Выбрось, всё что написал. Немедленно! – бросает Философ. Надежда гаснет.

Я вижу, что литературному светилу нужна скорая помощь, и вмешиваюсь.

– Подожди-подожди. Давай по порядку. Ты о чем сейчас?

Философ вздыхает.

– Народу безразличны наши конструкции. Вы будете ему объяснять, чем вы лучше, циферки показывать… А он решит, что вы жулики. Как и те. И проголосует за того, кто пообещает дорогу к деревне щебенкой отсыпать. Или даст полтос на водку.

Услышав слово «водка», Писатель воспрял. А Философ продолжал:

– Веры нет ни у кого и ни во что. Давно. Понимаете? Ваш новый класс читает Пелевина и верит в заговор элит так же, как и бабушка из Лунево. Только креативный москаль называет его «кооператив Озеро», бабушка – «Вашингтонский обком», а чиновник администрации – «оранжевая революция». Но суть не меняется. У всех в башке схожие штампы: всюду жулики и воры. Все ждут, а лучшие ищут – спасителя. А жулики этим пользуются, обещая «не врать и не воровать». А с чего это вдруг? Нам им на слово верить? Или как? Сколько их уже было?

Писатель начинает ощущать под ногами твердую почву:

– Правильно! Вот Ельцин…

Перебивая его, вступает Полковник:

– Ельцин, Навальный… лавочники! И идут за ними лавочники! А лавочники создавать не могут. Они шлак истории, отходы смутного времени… Культ лавочников – смерть России. Нужен Проект! Сибирь всегда вёл великий Проект! Он нам и нужен!

Никто не спорит. Но есть вопрос: Проект – какой?

У Философа есть ответ.

– России нужно – что? Во-первых, порядок. Во-вторых, власть, которую уважают. В-третьих, свой путь в мире, своя наднациональная – русская – цель.

– Ну?

– Вот тебе и «ну». Каста избранных, монахов, отказавшихся от всего земного, прежде всего от собственности, ради славы Отчизны. Элита, получившая прекрасное образование, открытая миру, но служащая только России. Носители идеи Возрождения, универсальный социальный лифт для амбициозной и талантливой молодежи страны. Арбитры внутренних споров, стражи национальных интересов…

Писатель быстро записывает. Я не выдерживаю.

– Что за бред? Какие монахи? Средневековье, дикость…

– А сам про Гессе что втирал? Про профессора своего в МГУ? Про детство? Про распад элит и потерю ориентиров? Про «сливки общества», что мысленно давно на Западе и о стране не думают. Будь последовательным: сказал «А» – говори «Б»!

– Хорошо, ты, прав. Но форма! Люди смеяться будут!

– Ты давно читал современную российскую фантастику? Молодежь бредит империями с джедаями! И на Западе тоже. Да что фантастика? Страна живет по понятиям. Миллион зэков… Четверть – и не самая худшая, заметь! – народа сидела. Кремль с дружками строит ту же понятийную тему. Она созрела. Осталось четко сформулировать. И идти вперед. Пока дельцы грязными руками не схватили. Вперед!

3.

Философ умеет быть убедительным. И сегодня он в ударе. Подозреваю, что он хочет скорей от нас избавиться, и с надеждой смотрю на Полковника.

– Ты, дружище, подожди рубить-то… – говорит Полковник. – Философ дело молвит. Общество пожирает само себя, средневековье наступает на глазах. Корпорации строят новый феодализм, промышленность рушится, возникает каста продвинутых, как вы их в Москве называете – креативных. А кормить их кто должен? Одеваться они во что будут? Зреет конфликт. Твой новый класс в этой системе обречен! Как быки идёт на бойню, где стоит с кривым ножом китаец, забравший мировое производство. Если, конечно, твои креативные не самоорганизуются и защитят себя. И тут Философ прав: у большинства есть запрос на меньшинство с особой функцией, которое оно будет кормить ради решения важных для себя задач. Подумай. В истории всё это уже было и работало…

Да, в истории это было.

Ордена создавали в смутные времена, на исторических переломах, чтобы остановить хаос. Они представляли собой сплав государственного и военного управления, стоящего на идейной основе (чаще всего религиозной, или, говоря современным языком, идее благотворительности и волонтерства). Значение орденов падало, когда люди строили зрелые государства. И росло в моменты революций, нашествий и территориальных переделов.

Вот примеры орденов, связанных с христианством.

Тевтонский орден. Основан рыцарями в конце XII века под девизом «Помогать – Защищать – Исцелять» и доминирует в Восточной Европе триста лет, пока там формируют первые государства. Разбит поляками при участии псковичей и литовцев. Но не совсем. Наполеон понимает важность подобных структур, но распускает его, думая, что орден пришел в упадок. Но он возрождается. Хотя ему и далеко до прежней мощи и влияния. Нацисты называют себя наследниками и преемниками тевтонов, используют их символику и военную доктрину, но уцелевшие остатки настоящего ордена преследуют.

Орден тамплиеров. Несмотря на сравнительно недолгую историю (около 200 лет) бедные рыцари Христа и Храма Соломона в годы крестовых походов и создания нового мирового порядка сформировали первую глобальную банковско-кредитную систему. И фактически заложили финансовую основу современного капитализма.

Мальтийский орден (Госпитальеры) создан более 900 (!) лет назад, как первая система благотворительной и волонтерской помощи неимущим и ветеранам крестовых походов. Несмотря на попытку Наполеона его уничтожить, существует и ныне, как единственное сохранившееся государство-орден. Признан в этом качестве ООН.

Орден Почетного легиона. Особо показательный случай. Многие слышали про «награждение орденом Почетного легиона», но мало кто знает, что это не только награда, а знак членства в военизированной организации, основанной первым консулом Франции Наполеоном Бонапартом в 1802 году. Задача – поощрение выдающихся заслуг перед народом и страной, мобилизация морального духа граждан и войск. Это нужно будущему императору для обеспечения его политики ревизии сложного наследия недавней революции и победы над хаосом. Он добивается принятия закона об Ордене, вопреки сопротивлению парламента (при 116 голосах «за» против 110 «против»). Первых членов (тогда их называли легионеры, сейчас – кавалеры) в Орден Почетного Легиона принимают спустя два с лишним года. Сегодня его глава – по должности – президент Франции. И хотя кавалеров (рядовых членов) около 75 тысяч, носителей более высоких званий – лишь около трех. Работа государственного аппарата Франции тесно связана с Орденом; премьер-министр, прослуживший на более двух лет, должен стать его членом. Каждый новый член Ордена платит при вступлении денежный взнос, и весьма немалый.

В России XVIII-XIX века есть ордена, подобные Почетному легиону. Каждый кавалер ордена Святого Георгия, Святой Анны, Святого Станислава, Святого Владимира, Святого Андрея Первозванного и так далее – член орденского сообщества. Но такого значения и влияния, как Орден Почетного Легиона, они не имеют.

4.

Орден в классической версии – это наднациональное, экстерриториальное братство. А по структуре – государство. Мы видим запрос на создание подобных структур и попытки их создания и в XXI веке: нацболы в России, добробаты в Украине… Нечто подобное нащупывал Левый фронт. Ту же концепцию пытается реализовать ИГИЛ. Известно немало исламских суфийских орденов и, очевидно, их подобия будут возникать вновь.

Формат квазигосударства – не новость. Пример – глобальные негосударственные организации (НГО): Гринпис, Фонд дикой природы, Интернационалы, «Врачи без границ» и т.д. Порой влиянием и ресурсами они превосходят государства. Возможно, они – прообразы их трансформации. Этот процесс могла бы возглавить ООН, если бы не была так бюрократизирована.

Потенциал Орденов-НГО огромен. Пока он концентрируется внутри организаций, но может быть высвобожден. Путь к этому – своя наднациональная валюта и переход во расчетах между ними на эту денежную единицу. Вообразите, какие ресурсы может мобилизовать организованный ими краудфандинг в новых деньгах. Он сделает НГО неуязвимыми.

История идёт по спирали. Когда-то роль нынешних НГО играла Церковь и Ордена. Не зря, повторяю, современную финансовую систему создали тамплиеры. И история орденов на них не кончается. Она вообще не кончается. Что бы ни писал Фукуяма.

История рождает новые моторы развития. Постиндустриальное общество создаёт новый класс-гегемон. Я описал его главные черты и основную ценность – информацию. Он имеет прямое отношение к производству и работе с информацией как с культурным феноменом, как с медиа и как с технологией, рождающей прибавочный продукт.

Этот класс строит коммуникации не иерархическим способом, как прежде, а сетевым. Социальные роли в нем могут меняться: в каком-то проекте человек начальник, а в другом он рядовой участник. Эти люди экстерриториальны – не привязаны к точке на карте. У них нет потребности жить в городах. Члены одной и той же рабочей группы живут на Гоа, в Москве, Кремниевой долине, Герцлии и далее везде. Но работают так же эффективно, как если бы сидели в одном офисе или трудились на соседних станках. Они создают единую цепочку общения, производства и семейной жизни. И значит

будут порождать систему управления, несущую те же черты – децентрализованности, глобальности и трансграничности.
Главное в них – свобода творчества.

А также свобода движения капитала – условия реализации их проектов. Но тут главная ценность не деньги, а доступ к знаниям. Более конкурентоспособен тот, у кого он лучше. Значит, этим людям нужна минимизация ограничений на движение знаний и свободу их применения, независимо от места создания – в Штатах, России или так далее.

Но обратимся к тому источнику, о котором мне напомнил Философ, и откуда я почерпнул мысль об ордене. Когда он о нем заговорил, а Полковник и Писатель его поддержали, я вспомнил книгу Германа Гессе «Игра в Бисер». Которую я-студент прочел по совету своего научного руководителя. Там Гессе описывает орден, чья цель – просвещение. Не умаляя важность труда, он возвышает интеллект. Возможно, мечта Маяковского о человеке будущего, который «землю попашет, попишет стихи» – осуществится.

«В Касталии духовная свобода студентов бесконечно шире, чем она бывала когда-либо в университетах прежних эпох, ибо возможности для занятий у нас гораздо богаче, кроме того, в Касталии ни на кого не влияют и не давят никакие материальные соображения, честолюбие, трусливость, бедность родителей, виды на заработок и карьеру и так далее… Все студенты… равноправны; ступень в иерархии определяется только задатками и качествами ума и характера учащихся. <…> Опасность расточить себя на женщин или на спортивные излишества не велика. Что касается женщин, то касталийский студент не знает ни брака с его соблазнами и опасностями, ни ханжества прошедших эпох, либо принуждавшего студента к половому воздержанию, либо толкавшего его к более или менее продажным или распутным особам. Поскольку брака для касталийцев не существует, не существует и нацеленной на брак морали любви. Поскольку для касталийцев не существует денег и почти не существует собственности, продажной любви тоже не существует… Дочери местных жителей обычно выходят замуж не слишком рано, и в годы до брака студент или учёный кажется им особенно подходящим любовником; он не интересуется происхождением и состоянием возлюбленной, привык считать умственные способности по меньшей мере равными житейским, обладает, как правило, фантазией и юмором и должен, поскольку денег у него нет, платить самоотверженностью больше других. В Касталии возлюбленная студента не задается вопросом: женится ли он на мне? Нет, он не женится на ней. Правда, бывало и такое – нет-нет да случалось, хотя и редко, что элитный студент возвращался путем женитьбы в широкий мир, отказываясь от Касталии и от принадлежности к Ордену. Но в истории школ и Ордена эти несколько случаев отступничества играют роль не более чем курьезов».

Как видите, взгляды касталийцев во многом совпадают с моими.

5.

Итак, знания – это капитал. И одна из главных проблем – как их копить и управлять ими.

Человек нового класса настроен на конкуренцию, реализацию своих уникальных преимуществ. А значит, неизбежен конфликт между, с одной стороны, доступностью знаний, а с другой – стремлением контролировать их использование для извлечения прибыли. Тут не работает прежняя система патентной защиты. Нужны новые способы обеспечения эксклюзивности знаний. То есть здесь лежит главный конфликт этого общества.

Главным наследством станет хорошее образование и доля в бизнесе, максимально продуктивном с точки зрения применения знаний. Вот черты новой организации жизни, в центре которой новые ордена, созданные по модели известных. Это и есть наш Большой проект.

Еще одна её черта – отказ членов орденов от собственности и брака как залог объективности государственного управления.

Поясню.

Новый класс управленцев не должен иметь конфликта своих интересов с окружающим миром. Будущее общество – это сеть, состоящая из людей. Часть из них получает особые полномочия в сфере управления. И другие члены сети должны видеть, что они работают на сеть в целом. А собственность и семья нарушают этот принцип. Рождают конфликты ячеек сети.

Собственность может принадлежать ордену в целом. А безбрачие лишает партнёров по союзу эксклюзивных прав друг на друга. А значит и интересов, которые они защищают, работая на «свою половину», а не на систему в целом.

Член ордена – это свободный элемент сети. И действует в этом качестве, а не ради собственного интереса. Это невозможно без доверия. А его рождает отказ от собственности, в том числе от приоритета супружеских интересов. Но сегодня семья трансформируется – становится сложной, разнообразной, глобальной, и эти требования к члену ордена не мешают его биологической потребности иметь потомство и обеспечить ему развитие. Не вступая в брак и не имея собственности, он может иметь детей и дать им хорошее образование, то есть – конкурентное преимущество в новом обществе. А значит эта норма не чрезмерна и выполнима. Что доказано тысячелетиями человеческой истории, когда отдельные категории людей (например, священники, хотя это не единственный пример), принимали на себя подобные ограничения.

Новые управленцы должны доказать тем, кто их выдвигает,
что для них главное – общий, а не частный интерес.

Это – вопрос формирования ордена, состоящего из свободных радикалов. Которых надо учить выполнять функции управленцев. Поэтому в ордене важна позиция «завуча» – организатора учебного процесса. Он – особый член системы, чья задача дать её частям способность выполнять общую задачу. Он – монарх будущего. А

члены ордена – аристократия будущего.

Чтобы стать её членом, человек должен отказаться от семьи, собственности и пройти образовательный курс. А поскольку образование главная ценность нового мира, то его организатор – это носитель верховной власти в ордене.

Ибо именно на нем лежит главная задача и ответственность за его формирование и подготовку членов к работе на общество в целом. Сам он может не взаимодействовать с обществом, но он в нем самое влиятельное лицо. Другое дело, что таких лиц может быть много. Как и орденов, конкурирующих друг с другом.

— Как у вас там дела, готовитесь? — среди друзей родителей было принято переживать за детей друг друга и их образование. — хотел сказать, у нас тут завтра пробные экзамены на физфаке по физике, пусть Илья сходит, потренируется, почувствует атмосферу…

Надо сказать, физику на ВМиК мне было сдавать не надо, и я к ней совершенно не готовился. И на физфак меня никогда не тянуло – просто из принципа: с ним были плотно связаны родители, там работала куча друзей, и я не хотел попадать в неудобное положение, хотел делать свою жизнь и карьеру так, чтобы не было подозрений в блате и семейственности.

Но идея потренироваться мне понравилась, и утром я отправился сдавать экзамен. Из четырех вопросов билета я правильно ответил на три (о чем шла речь в четвертом, не знал даже примерно, о чем сразу честно заявил преподавателю), получил два вопроса на соображалку дополнительно (из серии: как измерить высоту главного здания МГУ с помощью вольтметра; ответ – сбросить его с самой верхней точки и засечь время падения), и с хорошей оценкой, довольный собой пошёл домой.

Потом оказалось, что полученной оценки хватило для поступления, если только не получить двойку по математике и по сочинению – так я и оказался на физфаке. И весьма благодарен судьбе за это: конечно, уровень образования там был несравненно выше. А мозги в годы распада всего и вся, в полном соответствии с заветами Михайло Васильевича Ломоносова, приводили в столь дефицитный в 1990е годы порядок.

Однако не все было так просто. Верный своей традиции не искать легких путей, я пошёл на кафедру квантовой радиофизики, имевшей репутацию самой элитной на факультете. Приняли меня туда с распростертыми объятиями — там как раз разрабатывали технологию голубого лазера для чтения дисков высокой плотности (именно наша российская теория из МГУ лежит в основе современных Blu-ray видеопроигрывателей – её увезли с нашей кафедры и реализовали в Японии в фирме Toshiba). А тогда кафедре нужен был человек для компьютерного моделирования возникавших в полупроводниках процессов. Я же учился весьма и весьма понемногу, активно занимаясь собственным бизнесом в области программирования, зато компьютерное дело знал от и до. За короткое время я вошел в тему и получил специальность – математическое моделирование наноструктур, и чувствовал себя человеком в нашей группе если не незаменимым, то как минимум весьма полезным.

Тем больше был мой шок, когда в середине четвертого курса у меня состоялся серьёзный разговор с моим научным руководителем, Павлом Вячеславовичем Елютиным. Он сам был человеком очень продвинутым, активным, до последнего защищавшим традиции физфака и категорически не хотевшим никуда из страны уезжать. Он вызвал меня к себе и без лишних слов положил передо мной на стол небольшую книжку:

— Читал?

Я взял томик в руки. Это оказалась книга Нобелевского лауреата Германа Гессе «Игра в бисер».

К стыду своему, я её не читал.

— Я так и думал. Недели тебе хватит?

Книга, в принципе, была небольшой, и хватило бы и двух-трех дней, но у меня как раз была сдача работ по очередному контракту в моей компании, и я решил не бежать по своему обыкновению впереди лошади.

— Значит, договорились. Тогда в этом же кабинете через неделю.

«Игра в бисер» была весьма интересной. В ней шла речь о будущем, в котором человечество преодолело смутную эпоху торжества бессмысленного постмодернизма (названного временем фельетонов — тогда ещё не было интернет-блогов, а как точно было бы назвать наше время «временем блогов», временем поверхностного ерничания и упадка ценностей!). Стремясь сохранить идеалы прогресса и основы культуры, люди разделили суету политики, бизнеса и других мелких приземленных задач и вопросы стратегического развития, стержня всеобщего движения вперед. За стратегию отвечал Орден, формировавшийся из лучших из лучших, проходивших жесткий отбор. Члены Ордена брали на себя обязательства не иметь собственности, не вступать в брак, не участвовать в политике, а исключительно через своё личное развитие двигать вперед человечество, быть его абсолютными слугами – и залогом выживания в условиях всепроникающего общества потребления. Собственно, Нобелевскую премию Гессе получил именно за эту книгу.

Концепция была утопичной, хотя чем-то, безусловно, завораживала. Но зачем Елютин распорядился прочесть труд старого немецкого романтика?..

Через неделю я вновь сидел в узкой заваленной разной литературой каморке моего научного руководителя рядом с Ботаническим садом МГУ.

— прочел?

— так точно, изучил…

— хоть что-нибудь понял?

— все понял, — обиделся я.

— а понял, почему я тебе велел её прочесть?

Тут Елютин попал в точку. Я не любил чувствовать себя дураком, но у меня не возникло даже малейшей гипотезы на этот счет.

— честно говоря, нет.

Он открыл книгу на середине, и начал читать, пропуская отдельные куски.

— Свобода с выбором профессии сопряжена постольку, поскольку учащийся выбирает себе профессию сам. Это дает некую видимость свободы, хотя в большинстве случаев выбор делает не столько ученик, сколько его семья, и иной отец скорее откусит себе язык, чем действительно предоставит сыну свободный выбор… Свобода, значит, ограничивается одним-единственным актом выбора профессии. После этого свободе конец. Уже на студенческой скамье врач, юрист, техник втиснут в очень жесткий учебный курс, который заканчивается рядом экзаменов. Выдержав их, он получает диплом и может теперь, снова обладая кажущейся свободой, работать по своей профессии. Но тем самым он делается рабом низменных сил, он зависит от успеха, от денег, от своего честолюбия, от своей жажды славы, от своей угодности или неугодности людям. Он должен проходить через конкурсы, должен зарабатывать деньги, он участвует в беспощадной борьбе каст, семей, партий, газет. За это он получает свободу стать удачливым и состоятельным человеком и быть объектом ненависти неудачников или наоборот. С учеником элитной школы и впоследствии членом Ордена дело обстоит во всех отношениях противоположным образом. Он не «избирает» профессию. Он не думает, что способен судить о своих талантах лучше, чем учителя. Он становится внутри иерархии всегда на то место и принимает то назначение, которое выбирают ему вышестоящие, – если не считать, что, наоборот, свойства, способности и ошибки ученика вынуждают учителей ставить его на то или иное место. В пределах же этой кажущейся несвободы каждый избранный пользуется после первых своих курсов величайшей, какую только можно представить себе, свободой. Если человек «свободной» профессии должен для приобретения той или иной квалификации пройти узкий и жесткий курс с жесткими экзаменами, то у избранного свобода заходит так далеко, что множество людей всю жизнь занимается по собственному выбору самыми периферийными и часто почти нелепыми проблемами, и никто им в этом не мешает, лишь бы они не опускались в нравственном отношении. Способный быть учителем используется как учитель, воспитателем – как воспитатель, переводчиком – как переводчик, каждый как бы сам находит место, где он может служить и быть свободен, служа. Притом он навсегда избавлен от той «свободы» профессии, которая означает такое страшное рабство. Он знать не знает стремления к деньгам, славе, чинам, не знает ни партий, ни разлада между человеком и должностью, между личным и общественным, ни зависимости от успеха…

Здесь Елютин сделал паузу.

— теперь понял?

Я почувствовал себя клиническим идиотом. Мне до сих пор было непонятно, к чему он клонит.

— посмотри, что происходит со страной. Она разваливается. Нашей науки больше нет. Половина нашего факультета уже уехала, другая половина уедет в ближайшие несколько лет, — совершенно спокойным голосом говорил мой учитель. — Так же, как Гессе думал о возрождении Германии после Гитлера, мы должны думать о том, как будем возрождать наше Отечество. Ты сейчас поглощен своим бизнесом, думаешь, ты отработаешь своё на кафедре, получишь зачет и все? На нас лежит ответственность за будущее. Мы — интеллектуальная элита, и как бы не сложилась наша судьба, мы должны сделать выбор и не поддаться мирским соблазнам. Рано или поздно настанет другое время, и это будет уже не мое, а твое время, — Елютин внимательно посмотрел на меня. — И ты должен сделать выбор, готов ли ты отказаться от своих этих бизнес-дел, и готов ли быть с нами здесь — или тогда уходи, университет не для совместителей.

На этом наш разговор оказался закончен. В тот момент выбор между бизнесом и кафедрой оказался для меня невозможен. После четвертого курса я решил, что по западным стандартам степень бакалавра я заработал, и ушел с физфака. Я сделал свой шаг много позже, в 2002м, уйдя из бизнеса в политику под недоуменные взгляды друзей и знакомых. Про Орден же я забыл совсем и вспомнил только несколько лет назад, пытаясь ответить себе на вопрос:

а чем же мы будем лучше нынешних казнокрадов у власти?

Прежде всего, с тем, что хозяйственную деятельность и прибыль нужно облагать налогами по минимуму. Я бы даже вовсе отменил налог на прибыль предприятий. Зато потребление – прежде всего элитное, а также роскошь и собственность – облагал бы по максимуму.

В Эстонии, например, действует так называемый «налог на выведенный капитал». Если упростить, то смысл в следующем: средства предприятий, заработанные за рубежом или внутри страны, налогами не облагаются, пока они остаются внутри компании. Зато когда их выводят в виде зарплаты или дивидендов – ты должен заплатить 20%.

Если ты иностранец, но решил стать налоговым резидентом нашей страны – мы готовы не лезть в твой иностранный карман, если ты при этом будешь инвестировать здесь. Но если решил сократить производство – плати.

Смысл простой: приводишь деньги к нам, вкладываешь, создаешь рабочие места – ничего не платишь. Решил изъять средства и их проесть – поделись с обществом.

Судите сами: если прибыль не облагается налогами, зачем выводить её из страны? Это важный идеологический момент: нас – левых – часто упрекают в том, что мы душим деловую инициативу и лишаем предпринимательство стимулов, «душим» их налогами на прибыль, которые потом тщимся перераспределить между неимущими.

Но это просто стереотип, возникший в ходе социал-демократических экспериментов прошлого века и пришедший оттуда. Я не говорю, что старые модели «социального государства» – это ошибки. Но утверждаю, что мой подход – другой.

В тех странах, где применен такой подход, они получили дополнительный экономический рост около 1.5% в год.

С одной стороны, это стало бы эффективным способом борьбы с не нужным нашему хозяйству выводом предпринимателями денег в офшоры – так они оберегают их от излишних, как им кажется, «поборов» со стороны государства. При данном подходе офшоры становятся просто ненужными. А с другой – в страну привлекаются инвесторы и концессионеры со всего света.

Справедливость – не в том, чтобы не дать людям заработать и получить прибыль. Задача в другом – какие создать условия для её общественно полезного использования. Условия, когда прибыль поощряется, но сама по себе она – не самоцель. Когда у неё есть более масштабные и значимые цели. Лежащие, возможно, вне бизнеса, где она получена, в других сферах, прежде всего – в развитии общенациональной инфраструктуры и поднятии уровня жизни для всех.

Не ставим мы и задачу не дать предпринимателю купить или построить дворец и наполнить его самыми замысловатыми предметами роскоши. Он вправе распоряжаться личными доходами? как ему угодно. Хочешь – строй замок в сто башен с десятью шубо- и бриллиантохранилищами. И гаражом, на сколько хочешь Роллс-Ройсов. Но будь готов, что вот за это надо платить налог. И, очевидно, его размер тем больше, чем выше твои траты на роскошь, поскольку эти траты общественно непродуктивны.

Будут ли люди тратить и сколько на роскошь – это их личный вопрос. Но вот что им точно не нужно будет делать – так это выводить деньги в офшоры. Зачем – если налоги с прибыли их бизнесов минимальны?

Говоря о переносе основной тяжести налогообложения с предприятий, которые создают рабочие места и двигают вперед экономику, на потребителей, которые тратят заработанные средства, не могу не затронуть тему НДС.

Я уже объяснял, как он работает. По своей природе он стимулирует предприятия добавлять минимум стоимости. Он выгоден экспортерам, которые от уплаты НДС освобождены, и наиболее примитивным, низкотехнологичным производствам. Для всех, кто добавляет много стоимости к потребляемому сырью, он категорически не выгоден. То есть сама природа НДС закрепляет статус России как сырьевого производителя и экспортера. При этом, как и большинство остальных российских налогов, его платят предприятия, и для граждан он незаметен – спрятан в цену товаров. И никто, кроме профессионалов, не возмущается.

Альтернативой НДС является налог с продаж (НсП). Суть его в том, что этот налог платится в момент любой розничной продажи, с полной суммы покупки. То есть его платит не предприятие, а гражданин в магазине. Зато он гораздо меньше, чем НДС, не 20%, а несколько единиц процентов. И поскольку он платится повсюду в стране, то его может взимать не центральная власть, а местная, меняя, в зависимости от потребности региона. По сути с ним работает та же идея, что я высказываю и выше: прозрачность для гражданина; платишь, когда потребляешь, а не когда производишь; чем больше потребляешь, тем больше платишь; налог работает, как фактор межрегиональной конкуренции.

Именно такой принцип налогообложения работает, например, в США, и результаты мы хорошо видим. Продвинутый читатель спросит: «так а вот в Европе-то, повсюду НДС, а не налог с продаж?»  Он будет прав, но вот только в Европе очень мало производится природных ресурсов, её экспорт высокотехнологичный, и поэтому НДС не угнетает предприятия так, как это происходит в России.

НсП на короткое время вводили в СССР на излете правления Горбачева, в размере 5%. Это вызвало у граждан, не привыкших к тому, что надо платить налоги, колоссальное раздражение, и стало одним из факторов падения популярности власти. Новые правители России поспешили его отменить, введя незаметный для обывателей НДС.

Отменять НДС страшно. Слишком сильно от него зависит бюджет России. И собирать его очень просто, гораздо проще, чем налог с продаж. Но думаю, что мы к этому придём, и переход от НДС к НсП даст большой толчок национальной экономике.

7.

Здесь надо ещё сказать несколько слов об имущественном и земельном налогах. Или об их объединенном варианте – налоге на недвижимость, что, на самом деле, более разумный подход, когда платится один платеж разом за все то, что находится на участке земли. Если это пахотная земля, то это просто земля и остаётся, а если город – то тут важнее постройка, чем сам участок.

С какой величины брать налог должно перестать быть цифрой, навязанной с потолка государством. Последняя стоимость покупки – вот и есть стоимость объекта. А если вдруг кто-то продал его существенно дешевле, чем он стоил до того – пусть продавец заплатит специальный налог с разницы, чтобы неповадно было занижать стоимость сделок.

Но самое важная история с налогом на недвижимость – это то, что роль этого налога в стране должна резко возрасти. Он идёт в местные бюджеты, и используется для развития конкретных территорий. Его ставка может тем самым меняться самым произвольным образом и устанавливаться на местном уровне, в зависимости от того, кто тут живет и что им нужно сообща сделать. Например, поселку в сто домов в один год надо отремонтировать дорогу, и на это нужен миллион рублей. Совокупная стоимость ста домов, скажем, 100 миллионов. Собрался поселковый совет, решил, что в этом году ставка налога для всех составит 1%. Собрали миллион, построили дорогу. Все знают на что пошли деньги, результат налицо, вопросов нет. На следующий год собрали на другой проект.

Этот подход куда как более понятен гражданам и прозрачен, чем когда они платят в какую-то непонятную черную дыру, по ставке, которая утверждена в Москве, и которая никак не связана с конкретными потребностями данной территории. Если оно так работает, то ещё и все соседи проследят, чтобы никто не уклонялся от уплаты – так как все в одной лодке.

Думаю, налог на недвижимость может быть ключевым фактором развития муниципалитетов.

8.

И ещё кое-что важное о налогах. Точнее – об их распределении. Сейчас они распределяются по трем уровням – федеральному, региональному и муниципальному. В муниципалитеты идут те, что сейчас хуже всего собирают – имущественный и подоходный. Самые увесистые, и, я бы сказал, жирные налоги – таможня и НДС – федеральные.

Если представить налоговую систему в виде пирамиды, то примерно три четверти денег идут на федеральный уровень – в Москву, и лишь чуть больше четверти остаются регионам и муниципалитетам. Это – неправильно. Совершенно несправедливо.

Минимум две трети денег должны оставаться на местах, и только треть – идти на федеральные нужды.

А если федеральному центру на что-то не хватает – значит, это не его дело этим заниматься. Пусть этим занимаются регионы. Но именно в такой постановке вопроса, когда федеральное правительство просит местные власти взять на себя те или иные проекты, а они решают, нужны они гражданам или нет. Потому что сейчас все наоборот – деньги забрала Москва, а регионам вменила в обязанность, как Золушкам, и сорок розовых кустов посадить, и дров на месяц наколоть, и на год кофе намолоть. Да, и ещё все дорожки подмести! За чей счет? Крутитесь, как хотите!

Возможно, в будущем мы вернемся к старой доброй традиции десятин. Например, одна десятина будет платиться на оборону и всё, с ней связанное. Другая десятина – на инфраструктуры. Третья – на взаимопомощь регионов. Зато остальное уйдёт на региональный и местный уровень. И пусть там люди сами решают, что делать со своими деньгами.

9.

Еще один момент, мимо которого нельзя пройти, говоря о налогах.

Налоги – не только репрессивная функция, но и инструмент стимулирования общественного развития, который нынешняя власть коррупционеров и их бухгалтеров недооценивает, полностью игнорируя эту их полезную сторону. Но мы это понимаем. И мы это исправим.

Простой пример. Сейчас акцизы на алкоголь – источник дохода федерального бюджета. Это – главная причина появления в продаже паленой водки. Она дешевле. А местным властям неинтересно следить за тем, чтобы её не было. Ради чего им нагружать себя дополнительной головной болью, когда доходы с водки всё равно не их, а идут в Москву? Чтоб помочь федералам заработать? Для этого надо быть альтруистами… Поэтому полицейским проще взять взятку от владельцев магазинов, и закрыть глаза на нарушения. В итоге люди травятся и умирают.

В то же время достаточно отдать доходы с акциза местным властям, и они сами начнут бороться на своей территории с пьянством и самогоноварением, следить, чтоб в их магазинах паленой водки не было, а акцизные марки были бы настоящими и всюду наклеенными. Потому что от этого будет зависеть доход территории.

Другим таким же примером являются административные штрафы, например, за нарушение правил дорожного движения или мелкие правонарушения. Сейчас все штрафы, установленные федеральными законами (то есть почти все) идут в федеральный же бюджет. Друзья из Госдумы и Минфина, вы там не лопнете? Очевидно же, что если они станут местными, то порядка на местах сразу станет на порядок больше – региональные власти об этом начнут заботиться.

Главное, соблюдать общую логику:

Первичными получателями всех средств должны быть муниципалитеты, вторичными – регионы,
и только потом – федеральный бюджет.

Это будет стимулировать территории развиваться, действуя в свободной конкуренции друг с другом. Задач, связанных с общими инвестиционными и инфраструктурными проектами вполне достаточно, чтобы склеивать страну. Но действовать тем самым не страхом репрессий, а взаимным интересом, что в долгосрочном плане гораздо мудрее для процветания страны в целом.

10.

Эта глава будет неполной, если мы не обсудим очень важную для России тему – природную ренту.

Начнем с того, а что это такое? Тут всё не сложно. Природная рента, это доход, который получает предприниматель сверх обычной прибыли на затраченные труд и капитал, благодаря эксплуатации природных ресурсов. Не обязательно это касается нефти и газа – это может быть и уголь, и золото, и вода, и воздух, и солнце, и сельхозпроизводство. Но для простоты далее будем говорить только про полезные ископаемые.

Для экономической теории этот сравнительный характер понятия ренты важен: то есть у меня может быть такой же участок земли, что у моего соседа, и я потратил одинаковое количество времени, сил и денег на его разработку, но у меня там оказалось более богатое месторождение, и поэтому я получаю прибыль больше, чем мой сосед – то есть извлекаю дополнительную природную ренту.

Конечно, кто-то скажет, что ну и что с того – я оказался более удачливым, или у меня были лучше специалисты и лучше технологии, и будет прав. Однако люди и технологии – это тоже измеримые затраты, и все равно, какими бы ни были технологии, в конечном итоге наиболее значимо, каково качество природных ресурсов на моем участке.

Природа страны – общее для всех её граждан достояние, и должна работать в общих интересах. Поэтому мы, с одной стороны, должны достойно вознаградить первооткрывателей и разработчиков месторождения за тот риск, который они на себя взяли, чтобы ввести его в эксплуатацию, чтобы они могли продолжать в том же духе, а с другой – справедливо распределить возникшую сверхприбыль в интересах всего общества.

Запасы полезных ископаемых в РФ оцениваются примерно в 140,2 трлн долларов. 50% доходной части бюджета формируется за счет добывающих производств. Обычный подход к ним никогда не сработает, потому что приведёт к большому неравенству регионов – тех, кому повезло с недрами, и тех, кому не очень. Есть и ещё один фактор – если не изымать сверхприбыль, то с сырьевыми компаниями ни одно предприятие остальной экономики просто не сможет конкурировать. Отсюда возникает особый налог, который уплачивают недропользователи в единый для страны федеральный бюджет.

Такая природа ренты приводит к тому, что в большом количестве стран ключевые недропользователи – государственные компании. В этом случае думать не надо – вся сверхприбыль остаётся в государственном кармане, и если не через налог, так через дивиденды придет в бюджет. Вот только проблема в том, что стимулов для госкомпаний развиваться очень мало, а стимулов для их менеджеров воровать и «зарабатывать» с помощью неэффективных и очень дорогих проектов – очень много. Что далеко за примерами ходить – у нас Газпром перед глазами.

Дело тут не в собственниках, а в монополистическом характере этих структур. То есть если разбить один Газпром на пять государственных же Газпромчиков, то это будет большой шаг вперед, потому что появится возможность сравнивать их эффективность, и менять не справившихся менеджеров. Но и в этом случае задача перспективного развития будет решаться не так решительно, как хотелось бы – ибо зачем государственным чиновникам брать на себя риски возможных неудач? Пусть их на себя берут небольшие частники, а если получится – их проще будет купить уже в готовом виде, и включить в общую управленческую схему. Это универсальное правило для любых больших структур, вне зависимости от формы их собственности.

Поэтому мы все равно не можем уйти от вопроса порядка налогообложения частных природопользователей. Ущерб, который нынешние российские власти нанесли этому сектору, я уже описывал. Давайте обсудим, что с этим делать.

Действующая в настоящее время в РФ система подразумевает, что для каждого вида добываемого сырья есть ставка, в виде процента от стоимости добытого (в отдельных случаях действует фиксированная ставка не от стоимости, а от количества добытого). Для нефти и газа ставка составляет 16.5%, сравнительно немного (хотя через плавающую ставку таможенных пошлин и акцизов, которая зависит от мировой цены, государство все равно изымает от 50 до 75% цены на нефть в федеральный бюджет).

Вся эта система приводит к тому, что значительные колебания мировых цен в гораздо меньшей степени отражаются на российских нефтяных компаниях. Например, за последние годы при пике нефтяных цен в 130 долларов за баррель они получали около 50 долларов; зато при падении внешних цен до 40 долларов каждая нефтяная компания получала себе около 20 долларов. Справедливо? На первый взгляд да; но это, если не учитывать, что реальная себестоимость добычи на большинстве месторождений России не превышает 5 долларов. И даже если мы докинем ещё 5 на транспортировку и сопутствующие расходы, все равно выходит, что даже в самом плохом раскладе нефтяные компании получают не менее 50% прибыли, а больших стимулов снижать себестоимость у них нет.

Как можно изменить ситуацию, чтобы максимально использовать подаренное нам матушкой-природой в интересах всей экономики? Есть два пути.

Первый сценарий наиболее радикален. Российские либеральные реформаторы в союзе с МВФ и другими международными советниками с упорством, достойным лучшего применения работали над тем, чтобы выровнять внутрироссийские цены на нефть и газ с ценами на внешних рынках (прежде всего – с европейскими). Вот только Европа не является производителем, она импортер природных ресурсов, и почему Россия, у которой намного хуже климат и длиннее расстояния, должна ставить своих граждан и свои предприятия на одну доску с европейскими? Мне представляется, что национальная промышленность могла бы гораздо увереннее конкурировать с международной, если бы цена на энергоносители в стране была бы ниже мировой, тем более, что мы явно можем себе это позволить без ущерба для добычи. Это бы означало рабочие места и налоги от энергопотребляющих производств, да и немедленное снижение коммунальных платежей и транспортных издержек (кто хоть раз летал Москва-Хабаровск или Владивосток, знает, что до Нью-Йорка добраться бывает значительно дешевле). Кстати, в США цены на энергоносители намного меньше европейских, так что они идут именно этим путем.

Второй сценарий подразумевает переход к единому государственному покупателю сырья. Который бы выкупал всю продукцию добывающих предприятий по фиксированной цене, например, 15-20 долларов за баррель вне зависимости от мировых цен, а потом бы сам реализовывал купленное по тем ценам, которые доступны на рынке. И, в том числе, предоставлял бы сырье внутрироссийским предприятиям по сниженным расценкам. В этом случае все нефтегазовые компании живут в обычной рыночной логике, зарабатывают нормальную прибыль, у них есть все стимулы для технологической модернизации и снижения себестоимости. Короче, они могут себя вести так, как мы себя вели в ЮКОСе в начале 2000х, создавая самую успешную и развитую российскую компанию именно в рамках таких цен.

Однако все эти рассуждения останутся бессмысленными, если не решить, а куда будут направляться сконцентрированные таким образом ресурсы. Если на войну с Украиной или на содержание Сирии – пусть уж лучше воруют внутри страны, так хоть кому-то из россиян что-то достанется.

Разумно и дальновидно будет инвестировать значительную часть доходов, составляющих российскую природную ренту, в инновационную высокотехнологичную сферу – в экономику знаний, в воспроизводство этих знаний – то есть в исследования и систему образования; в создание мощной отрасли экономики, производящей рентабельные изобретения, пользующиеся спросом на внутреннем и внешнем рынке. Сейчас этого не происходит. Между тем, в таких инновациях остро нуждается тот же добывающий сектор. За счет их внедрения, в нем можно сильно снизить издержки при строительстве и эксплуатации месторождений, а значит – повысить природную ренту.

Да, минеральные ресурсы – важная ценность нашей страны. Но есть и другая – ничуть не меньшая – люди, их мозги и таланты. Можно сказать, что раз их появлению способствует суровый российский климат, то они тоже научились извлекать природную ренту, только не торгуя нефть и газом, а успешно продавая себя за рубежом. Но при этом страна и общество теряют произведенные ими уникальные продукты и решения, которые могут стать источником всё новых и новых доходов и их разумного и справедливого распределения в России.

Эпоха углеводородов рано или поздно закончится. Уже сейчас ушел на второй план некогда могучий уголь, потихоньку этим путем пройдёт нефть, потом за ней последует и газ. Запасов их у нас точно хватит до самого того времени, когда они окончательно обесценятся, и экономить их не стоит. Но мудро вкладывать зарабатываемую ренту мы должны уже сегодня.

Те самые люди, которых мы теряем ежедневно, должны получить в свои руки финансовый инструмент, который послужит превращению нашей страны из очень медленной и отсталой в самую быстрорастущую экономику Европы и мира.

Когда мы придём к власти, то очень быстро определим оптимальные и адекватные механизмы изъятия части природной ренты и такого её инвестирования и адекватного распределения на благо народа и страны, чтобы россияне создавали и развивали инновационные бизнесы в нашей стране. Это – одна из ключевых задач власти. Грамотная налоговая политика для этого должна стать отточенным и продуманным инструментом.