«Мне достались письма моего деда, которого я никогда не видел. Он ушёл из жизни, когда я ещё не родился. И он писал письма своему сыну, моему дяде, ушедшему на фронт. Я прочитал наказ деда своему сыну: «Бейте этих гадов!» — заявил кремлевский небожитель, выступая перед группой специально отобранных для этого случая детей школьного возраста. — «Я понял, почему мы победили в Великой Отечественной войне: победить такой народ с таким настроем невозможно. Мы абсолютно были непобедимы. И сейчас такими являемся».

«Разговор о важном» — один из проектов платформы «Россия — страна возможностей», созданной в 2018 году. В рамках проекта ежегодно 1 сентября якобы Путиным проводится открытый урок с группой школьников, показавших  выдающиеся достижения в учебе, победителями международных олимпиад и конкурсов. В этом году в мероприятии приняло участие 30 детей.

Аргументация в духе «учение Маркса всесильно, потому что оно верно» является излюбленным приемом кремлевской пропаганды, направленной на оболванивание собственного народа. Несмотря на свою абсурдность и, часто, абсолютную лживость, подобные утверждения хорошо ложатся в лишенные критического мышления головы, особенно в детские.

Что же касается лжи, то весьма сомнительным является и факт наличия неких «писем родного дедушки» Путина. Как следует из популярного расследования американского журналиста Leon Weinstein, настоящая биография российского президента достаточно сильно отличается от официальной.

Как вы стали волонтером?

– Началась война. В 50 километрах от моего города был фронт. Я захотел туда завезти продукты людям. Организовал сбор продуктов и завез. С того момента все началось. Там увидел знакомого, он воевал в составе 95-й бригады, и я ему потом организовал сбор на дрон, мы купили этот дрон. Параллельно мы развозили гуманитарную помощь по Киевской области, я это все снимал, показывал людям, им нравилось. Я все это делал, чтобы привлечь больше аудитории и собрать быстрее деньги на дрон. 

Где вас застала война и какими были первые мысли?

– Я за час до войны… Тут предыстория нужна. У меня есть приятель, у него есть отец, который на пенсии, бывший сотрудник МВД. Их всех предупредили, что будет война, негласно, конечно. За дня три до войны мне сказали, что будет война. Получается, отцу друга сказал какой-то товарищ, который еще служит. Сказал: «Пусть дети уезжают, жена соберет багаж. На чемоданах сиди». Он сыну это сказал, а сын мне. 

Все три дня до войны я думал об этом. 23 февраля я лег в 12 часов ночи, в голове крутились его слова, что война будет 100 процентов. В течение недели у меня были планы по работе, требовалось вложить деньги, я хотел заработать. Думаю: «Ну, блин, сейчас вложу, начнется война – я ж прогорю». 

Я просто эти дни думаю – рискнуть не рискнуть, думаю – подожду еще неделю. Лег в 12 часов, проснулся в 4.20 или в 4.30, просто проснулся. Еще не было взрывов, ничего не было. Просто взял и проснулся. Наверное, сон был плохой. Пошел на кухню. У меня такое бывает, я просто очень много думаю. Сделал себе чай, зашел в ютубчик, сел себе в кресле. Сижу я, пью чаек и тут хренак – задрожало стекло. Я – опа. Что это такое? Мало ли что там, стекло задрожало. Ставлю чай, выбегаю на улицу в трусах, просто босый, даже тапки не надел. Выбежал на порог. Потом было еще два взрыва возле города моего. И я все понял. Я забегаю домой, даже немножко, на секунды три-четыре, замер. Это такое чувство. Я запомнил, как это было. Забежал домой, побежал к телефону, смотрю на телефон, а там телеграм-каналы уже начали спамить – война, война, война, ракеты. Вот так у меня началась война. 

У меня на бирже были деньги, я побежал их обналичивать, выводить на карточки, я вовремя это все сделал. Потом часам к семи уже очереди были по три километра. Ну и короче. Начал запасаться всем, чем можно. Как все люди.

На какой день войны вы поняли, что хотите помогать людям?

– У меня есть кофейня – кофе с собой. Там работали две девочки. Войну они в кофейне встретили. Если я остался дома, то одна еще на работу вышла. Она мне позвонила, а я в панике и забыл о ней. Она вышла на работу, такая отчаянная. Вышла и отработала, кстати. И пришел момент, когда прошла где-то неделя, русские были на подходе к Бородянке, там уже бои были. Все суетились, я помогал Теробороне. 

В один прекрасный момент девочки сказали: «Колян, все. Мы задолбались. У нас стресс, мы уезжаем». Просто в один момент одна и вторая отказались работать. И я вышел вместо них работать. А людей просто была уйма. Из Киева все убегали через Фастов, потому что Житомирская трасса тогда уже была закрыта. И людей был миллион, такие кассы срывал. Я по-быстрому продал скоропортящиеся продукты, такое все.

Два дня поработал, закрыл кофейню, вывез оборудование. Думал, начнется хаос. Начнут мародерить. У меня первые мысли такие были, материальные. Я еще за месяц до войны купил кофеварку новую. Думаю, кофеварку стырят мою. Я вывез оборудование, понаклеивал табличек «Пусто». Готовился к апокалипсису, наверное. Закрыл кофейню, плюс параллельно скупал все, что мне нужно – реально только для себя купил домой на тысячи полторы долларов  продуктов, медикаментов, газовых горелок, еще чего-то. Очень много денег потратил. Просто занимался закупками всего, что может пригодиться в апокалипсис. Купил даже медикаменты от некоторых болячек, которыми я даже не начинал болеть. Заходил в магазин, вижу – колбаса долгого хранения, которая месяц-два может лежать в вакуумной упаковке, двадцать палок брал. Хамон или еще что-то. Я реально с ума сходил. В тот момент казалось, что ничего не будет, все пригодится. Так инстинкт самосохранения в тот момент работал – что нужно все купить. Чтобы у меня все было. 

Много моих других друзей ушли на войну. Кто-то продолжил заниматься тем, чем до войны занимался. И я такой сижу и понимаю, что не по себе как-то. Ребята воевать пошли. Все при деле, а я ничего не делаю. Я тогда смотрел одного политического блогера, который рассказывал о наступлении российской армии. И в комментариях мелькнул запрос о помощи  – «Срочно, бабушка в Фастове, такой-то дом, трое детей, мама хрен знает где, есть нечего». Я – в Фастове. У меня продуктов много, можно роту солдат кормить неделю. Думаю: «завезу продуктов, детям помогу». Всего понабирал: хлеба, молока, колбасы, воды, круп. Отдал этим деткам продукты, сфоткался с ними, сделал видео, милое такое видео. Там ребенок один был слепой или полуслепой. Другой ребенок инвалид. Кто-то написал в Инстаграме «Молодец», кто-то лайк поставил, кто-то сказал, что я для показухи. Но это был мой первый жест доброй воли людям, которых я не знаю.

География вашей помощи существенно расширилась. Как вы начали эвакуировать людей из горячих точек?

– Сначала мы развезли 50 тонн продуктов по Киевской и Черниговской областям. Заезжали в самые труднодоступные села. Собирали эти продуктовые наборы. Короче, мы развозили продукты и дошло до того момента, когда ты эти продукты привозишь в Чернигов или в Киевскую область, а люди спрашивают – «Что у вас сегодня?». Я не горел желанием помогать, когда это уже не является необходимостью. Когда развозил гуманитарку, заезжал в полузабытые села. Получал удовольствие от этого. Когда ты даешь людям еду, а они благодарны. Это чувство  – его трудно объяснить на самом деле. Ты такое удовольствие получаешь, зная, что проехал кучу километров и не зря проехал. Помог людям, которые действительно нуждались. Я так скажу, волонтеры, которые даже сейчас развозят гуманитарку, тогда развозили, наверное, в 50 процентов случаев людям, которым она вообще не нужна была.

В пример приведу Северск. Я эвакуировал оттуда бабушку. Захожу к ней в дом, в кухню. Так жалею, что не сфоткал эту кухню, клевая фотка была б. Там полкухни заставлено гуманитаркой. В Северске. Полкухни. Я сейчас смотрю новости, как сейчас туда везут гуманитарку. Там ее столько, что уже оттуда возить можно. Там столько людей нет, чтоб гуманитарку есть. 

То ладно, то потом. Я просто говорю – когда развозил гуманитарку, то получал удовольствие, что видел, как она сильно нужна этим людям. Потом, когда я понял, что уже все, в холостую езжу, даю ее людям, у которых ее уже много,  думаю – надо переключиться на Донецкую область. В Черниговской был везде, в Киевской, в Харьковской был. И, думаю, надо поехать куда-то, где фронт, посмотреть, что там.

Так получилось, что мы поехали в Славянск, завезли амуницию нашим военным. У нас было какое-то количество продуктовых наборов, которые тоже раздал людям. Потом еще была поездка, я анонсировал раздачу гуманитарных наборов. В том же Славянске, только через других волонтеров. Сбежалось безумное количество людей, мы раздали там тонну продуктов, если не больше, за 20 минут. Самое печальное было не то, что мы раздали за 20 минут, а то, что после того, как мы раздали эти продукты, полтора часа еще люди шли. Приходили и говорили: «Мы шли хрен знает откуда, а ничего нет, мы зря шли». И такое было. Потом так получилось, что я хотел двигать куда-то дальше. Там перед Северодонецком Рубежное вроде было. Бои уже шли, его чуть ли не брали русские. Думал: «Боже, как бы туда добраться». Меня всегда тянуло куда-то дальше. Эту инициативу те, с кем я работал, не разделяли, у нас постоянно на этот счет были разногласия. Какой-то части людей не нравилось, что я любил заезжать в какую-то жесть. 

А так получилось, что должен был один человек ехать в Северск, забирать свою мебель. Он туда ехал порожняком. Обратился к одному из людей нашего фонда: «Давайте в наше село завезем продукты, чтоб я пустым не ехал». Он на меня попал. И я загрузил продукты, нашел прицеп, прицеп загрузил, приехали в Северск, раздали продукты. Тогда Северск не то что сейчас был, тогда фронт далеко был от Северска. Сейчас там рядом совсем. И это была первая такая вылазка дальше моей зоны комфорта. А потом, через месяц после этой поездки, поехал в Лисичанск. Повез помощь военным, остался у них жить на неделю. Буквально за неделю до того, как его оккупировали.

В каких условиях живут наши военные?

– В полевых. Я ходил мыться два раза в Северский Донец, купаться, зубы чистить. Воды ж не было. В Лисичанске мы ездили воду набирать в колодце на окраине села, там проблема с водой. Мы набирали в бутыли воду, и там ведро черпало землю.

Сколько людей уже удалось эвакуировать?

– До семидесяти человек точно.

Это из самых горячих точек?

– Самой горячей был только Соледар. Оттуда я вывез человек двенадцать.

Насколько люди контактные и хотят уезжать?

– Люди там, к сожалению, уже с ума сходят. Когда ты сидишь длительный период в подвале, то сходишь с ума. У меня в ТГ-канале есть аудиосообщение от Филиппа, когда он в Бахмутск ездил. Он ходил туда один, подходил к подвалам, там нет домов, одни подвалы, все сровняли с землей. Люди настолько напуганы, что не хотели открывать подвал. 

Какую самую жуткую или трогательную историю вы можете вспомнить об эвакуации?

– Вывозил мужчину одного из Северска. У него два раза был инсульт, я об этом потом узнал. Забегаю в дом, а у них уже вещи стоят возле квартиры, они в ступоре. Говорю: «Эвакуация, что вы расселись?» Женщина раздуплилась, начинает брать вещи, мужчину подгоняю, вещи начинаю кидать в машину, одну ходку сделал, вторую, потом мужчине: «Бери носи, чего стоишь смотришь на меня?» Он такой: «Мне нельзя поднимать ничего». Я: «Чего?» «У меня инсульт был, больше 5 кг поднимать нельзя». А он еще такой злой, инсульт дал на мозги, все не нравится. «Куда ты нас везешь, что там, а что это?» Я прикололся, что в Россию едем. Но по итогу завез в церковь. По плану они там ночуют, моются, если надо, и вот неделю назад я узнал, что у этого деда был третий инсульт в Днепре. Я так и не понял: в Северске сидел – ничего не было, выехал – инсульт. Он мне так еще говорил: «Я у себя дома, мне хорошо». А то, что вокруг его дома все дома разрушены, – то ничего.

Трогательная история еще какая? Например, эвакуировал собаку, долго искал, а когда нашел, она меня за руку укусила. Самое интересное было, когда я эвакуировал кота. Первое животное, которое я эвакуировал за все время. Мне заказала женщина эвакуацию, она дала адрес дома, где этот кот живет и за ним смотрят. Я приехал в Северск, набили полный бус людей, забегаю во двор, во дворе уже заселились военные в подвале, я с камерой бегаю, кричу. Они спрашивают: «Ты кто?» Я: «Волонтер, эвакуируем людей». –  «А тут что делаешь?» – «За котом пришел». Они в шоке – какой кот? Начали меня проверять на диверсанта. Я забегаю в дом, меня уже проверили. Там какая-то бабка. Я говорю: «Мне надо кота забрать, у вас кот?» –  «У соседки, она пошла на ту улицу». Я погнал ту улицу шерстить. Нахожу эту бабку, которая на сетки ходит, там выходит ребенок маленький, я в еще большем шоке. Начинаю объяснять – заказали эвакуацию кота. Все вокруг во взрывах. Бабулька еле ходит, полумертвая. Я объясняю, что мне рассказала соседка, которая там на втором этаже, что вы тут. Я ее еле уговорил, чтобы она села в бус и забрали мы этого кота.

Приезжаем к ней, заходим, кошка эта выбегает. Начинаем ее ловить. Запихнул в корзинку, а у меня на котов аллергия. Женщина начинает расспросы: это точно кот, который нужен? А как звать женщину, которая заказала эвакуацию? 

Я забираю кота. Отвожу эту женщину туда, откуда забрал, бус забит, люди в панике, хотят поскорее уехать, а тут этот кот. Выехали, доезжаем до Бахмута, появилась связь, я звоню хозяйке, говорю, что вывез ее кошку. А она – «нет, у меня кот, порода сфинкс». А я вывез британца. У меня паника. Украл кота.

Как происходит эвакуация? Вы едете, зная, что этих людей нужно эвакуировать, или вас просят их родственники?

– В Северске были конкретные заявки от родственников. А в Соледаре просто ездим по адресам, договариваемся.

Я за котов недорассказал. Кошку подарил в Славянске. А эта женщина, что заказывала эвакуацию, перепутала номера и вместо одного дала другой – там эта кошка оставлена. На второй день я приехал за этим сфинксом. А там за столом кушают шестеро детей. Я офигел – чего они не выезжают? У всех стандартная история: тут наш дом, ехать некуда, денег нет. Жду этого кота. Выносят мне сфинкса лысого, я в коробку, закрыл, нужного кота эвакуировал. На второй день туда, где находились дети и этот кот, был прилет. Полностью дом сгорел. Дети все выжили. Повезло, что ночевали в подвале. А котик был не в подвале. Котик мог и умереть. Я его спас, получается. Таких ситуаций много было. Человек пять уже так вывозил. Вывозили людей, а на второй день прилет был. А те семьи, где дети были, меня во всем этом обвинили – что это после того, как я приехал, прилет случился. 

А куда вы эвакуируете? К родственникам? В какие-то другие пункты?

– Сейчас я в церкви вывожу людей, есть официальная программа распределения. Людям помогают деньгами, 2000 тысячи гривен дают, кормят, поят. Отвозят в Покровск, а из Покровска официальным поездом по распределению. Если есть куда ехать – они едут. Нет – в приюты специальные.

Волонтерам тоже должны помогать люди. Сколько человек на сегодняшний день помогают вам? Насколько активно?  Не упала ли активность сейчас? 

– У меня, наоборот, все выросло в плане притока тех же донатов. У меня получается помогать военным, покупать всякие штуки. В последний раз, когда я был там, купил за 50 тысяч гривен прицел военным. Появилась такая сумма – я купил. Опять же. Я не подхожу к этому делу серьезно. Если бы подходил и профессионально монтировал все свои ролики, делал бы все профессионально, то мог бы намного больше денег собирать. Теоретически есть в этом смысл, потому что деньги можно направлять куда-то дальше. Но сейчас, с точки зрения эвакуации, мне хватает всего.

Вам подарили машину. Кто эти люди?

– Две машины подарили. Люди из Ивано-Франковска. Они, кстати, просили не рассказывать о них. Просто хорошая семья из Ивано-Франковска. Эти машины у них стоят без дела, и они будут рады, если на одной машине спасут хоть одного человека.

Вы уже официально волонтер? 

– Это просто удостоверение. И то, оно чисто для формальностей мне было надо и все.

Какова ваша цель?

– Помогать. Если честно, так уже все надоело. Хочу, чтобы быстрее война закончилась и жить прежней жизнью. Все, что я хочу сейчас.

Но дело не бросите?

– Только когда война закончится. Как война закончится – зачем мне уже волонтерство? Сейчас я делаю нужную функцию, делаю то, что не делает 90 процентов волонтеров Украины. Эвакуируем людей из таких мест, что просто капец. Туда не ездит никто из организаций, которые живут за гранты других стран. А мы реально делаем такие вещи, военные поражаются. Была ситуация. Приехали эвакуировать людей на один адрес в Соледаре. Это не я был, Филипп ездил. Выбегают военные, грузят трех 300-х военных из дома и вывозят. В такие места, куда я ездил, мало кто доезжает. Даже есть военная эвакуация. Была ситуация – подъезжаем, они показывают точки своей эвакуации, мы – своей. Они говорят – «жесть, вы отбитые, мы даже туда боимся ездить».

Ресурсы волонтера: 

https://t.me/kolabaok https://instagram.com/nikolay_offline?igshid=YmMyMTA2M2Y= https://youtube.com/channel/UCFaLzSvFLY47QsPR4Zm9zXw 

После начала войны из Украины в Россию выехало почти два миллиона человек, основную часть которых российские солдаты незаконно депортировали из Украины. Во многих случаях людям просто не оставляли выбора и не давали возможности вернуться на подконтрольную Украине территорию. 

Правительство России из своего резервного фонда направило регионам более 10 миллиардов рублей в пункты временного размещения и выплату на прием беженцев. Из них миллионы уходят на перевозку людей по всей стране и минимальную медпомощь. Выехать, например, из Мариуполя или Херсона на подконтрольные Украине территории практически невозможно — для этого надо получить пропуск (его ждут неделями), а потом, рискуя жизнью, стоять в километровых очередях из машин и проехать через несколько десятков российских блокпостов. Более безопасной кажется дорога в Россию — через самопровозглашенную «ДНР» или аннексированный Крым.

По данным волонтеров, помогающих беженцам, только с их помощью не менее девяти тысяч человек выехали через Россию в европейские страны. Оставшиеся хотят или вынуждены устраиваться в России. В большинстве документов беженцев называют гражданами, «вынужденно покинувшими территорию Украины, ДНР и ЛНР», а во Владимирской области — гражданами Украины, «оказавшимися в трудной жизненной ситуации».

25 мая президент России выпустил документ, упрощающий получение российских паспортов для украинцев с Херсонской и Запорожской областей. И хотя российские власти говорят про аншлаг заявок в сотни тысяч желающих получить паспорт, на деле ситуация выглядит не так. Людей на временно оккупированных территориях скорее принуждают к получению документа, лишая при этом всего. 

С одной из вынужденных переселенцев из Мариуполя в Россию пообщались журналисты «Утра Февраля». 

Вы жили в Мариуполе. Вы жили под бомбежками, но вам удалось выехать в Россию. Трудно ли вам далось такое решение – переехать именно в Россию? 

— Трудно… Я не планировала вообще ехать в Россию. Нас депортировали в Симферополь, а затем мы с моей 85-летней мамой решили остаться в России у родственников. 

Я вообще не планировала выезжать.  Думала сидеть дома, и что все утрясется. А потом загорелся наш дом, в квартиру залетел снаряд, и мы переселились в холодный подвал. Еду готовили на костре, лекарства для моей мамы невозможно было где-то купить и обстрелы, естественно, не прекращались: так мы прожили две недели. 

Как вы обустроились в России? 

— Мы сняли однокомнатную квартиру. Я только месяц назад смогла найти работу. Если бы не помощь наших родных со стороны, мне бы не хватило моей зарплаты на жизнь здесь. Во-первых, нужно снимать жилье, покупать еду, лечить маму. Во-вторых, все наши вещи остались в Мариуполе. По сути, мы начали жизнь с чистого листа. 

Чем помогла Россия вам, когда вы приехали? 

— Нам выплатили по 10 тысяч единоразовой помощи. Правда, этой суммы не хватит даже на месяц жизни, учитывая, что наши вещи на весну и лето остались в полностью уничтоженном Россией городе. 

Еще нам дали небольшие продуктовые наборы: в них крупы, макароны, как обычно. Так как моей маме 60+, то она получила еще сертификат в аптеку.

Как на вас реагируют россияне? 

— Нейтрально. На работе мы не затрагиваем тему войны. Да и что говорить? Все прекрасно все понимают, но молчат. Никаких разговоров. 

Я знаю, что у вас было много порывов вернуться в Мариуполь. И восстанавливать свою жизнь вместе с городом. Как сейчас? 

— И сейчас я очень хочу домой. Но как туда ехать? В городе нет ни света, ни коммуникаций, нет работы. Приехать-то можно, но не будем же мы на одну мамину пенсию жить в квартире без окон, куда попал снаряд. 

Но я очень хочу назад в Украину, в свой родной Мариуполь. Знаете, пешком бы пошла сейчас… – плачет. Здесь все чужое. Чужая квартира, чужой город, даже люди другие — чужие. Сами знаете — дом есть дом. 

Страшно ли начинать жизнь заново?

— Страшно. Непонятно. С чего начать, даже не знаешь. Вообще не знаешь. Мне повезло, что меня поддерживают родственники. А если бы я приехала сюда одна? 

Какие мысли вас посещали при понимании того, что жизнь начинается заново? 

— Я все думаю, что вернемся домой и все будет как прежде, будет мир и Украина. Весь город восстановят, и он станет еще лучше, чем был. Сейчас мне морально очень тяжело. Я боюсь приехать в Мариуполь и увидеть полностью сгоревший от орудий российской армии город.

9 августа

Боец, который после ранения с ампутацией стопы женился прямо в больничном дворе.

Стрельбы из огромных орудий, от залпа которых тебя чуть не сбивает с ног.

Герой, спрятавший в блиндаж «срочников» и фактически в одиночку остановивший группу вражеских диверсантов.

Ремонтники бронетехники с любимым рабочим выражением «Карбюратор не сосает, маховик земля бросает».

Дирижер военного оркестра, после 24 февраля сменивший палочки на автомат.

За десять дней у меня произошло столько событий, сколько не было крайние пять месяцев.

Меня перевели в Запорожье.

Как раз накануне перевода я читал материал военного журналиста Юрия Бутусова. В тексте описывались планы по набору «информационных войск» – в каждую бригаду ЗСУ могут взять до 25 специалистов медиапрофиля: журналистов, операторов и т.д.

Видимо, подобные процессы происходят и в нашем полку. Потому меня нашли на передовой, очистили от окопной грязи – и запустили в любимую профессию.

Уходить с «передка» я не очень хотел – чем изрядно удивил самого себя. За неполных пять месяцев я подружился с прекрасными ребятами, приноровился спать в «окопчиках-блиндажиках» и привык к тому, что над головой летают не только птицы, но и всякая взрывоопасная дрянь.

А в Запорожье меня ждали горы работы, грозди начальства над головой и повторное знакомство с окружающими.

Но еще там были разнообразие жизни и возможность видеть город, а не только осточертевшую лесопосадку.

Поэтому, посовещавшись с женой, я согласился на переезд.

Так я перекрасился из крота передовой в тыловую крысу.

Работой меня действительно нагрузили – как и начальством. Да и от хождения в наряд никто не освобождал.

Но я все равно доволен.

Встречи с разными людьми, любимое дело и переродившееся за время войны Запорожье – все это заряжает меня энергией и жизнелюбием.

Правда, если я к частой смене картинки перед глазами уже привык, то к обилию мирных звуков никак не приноровлюсь.

Вдалеке разгоняется машина – а мне чудится звук вражеской авиации.

Любой свист для меня становится звуком летящей мины – и мозг сразу пытается определить: ко мне упадет или подальше?

Хлопки – это выстрелы, ровное гудение – звук техники, далекий разговор – приближение ДРГ.

И только детские визги и смех не имеют токсично-фронтовых аналогов – они успокаивают и создают внутренний комфорт.

Кстати, о малышах – их с начала путинского вторжения в Запорожье стало намного больше. Двор моей девятиэтажки полнится детскими голосами – уже забытыми звуками жизни. На площадке с горками-качелями – полный аншлаг и очереди. Крики «стукали-пали за себя!» окрашивают двор, зажатый бетонными громадами домов, в светлые тона летней беззаботности.

Также в разы увеличилось количество собак. Лохматые создания играют друг с другом и перенюхиваются, пока их хозяева обсуждают очередную воздушную тревогу или ситуацию на фронтах.

Конечно, когда война завершится, многие беженцы покинут Запорожье. Но не все. Кое-кто успеет у нас обустроиться, а кому-то возвращаться уже некуда.

Так что наш город наверняка пополнится новыми жителями. Которых мы должны принять со всем возможным радушием – люди пережили ужасы, врагу не пожелаешь (разве что путиноидам).

Но все это будет после нашей победы.

Пока же продолжу писать-снимать разные истории для своего полка.

А для Фейсбука постараюсь коллекционировать забавные (или какие получится) случаи из солдатской жизни.

Держимся – и все будет Украина!

21 июля

«И чего они так обиделись? Это всего лишь сгоревший грузовик!» – перекрикивая шум разрывов, язвил взводный фельдшер.

Час назад наши разведчики прошли в ближний тыл врага и взорвали «Урал» с боекомплектом. Машина живописно дымилась посреди далекого пшеничного поля, а путиноиды отчаянно «наваливали» в нашу сторону из артиллерии. В том числе — из подзабытых в июле минометов.

Впрочем, минометный огонь у орков ныне получается из рук вон плохо. Больше половины выпущенных снарядов не взрываются, впустую вгрызаясь в землю с глухим «чпук». Видимо, эти мины были сняты с длительного хранения где-то в Чите и немного подгнили от сибирской сырости.

Однако «не обстрелами едиными».

Наши соседи из ЗСУ рассказали о ДРГ «охотников за «Хаймарсами»», которые якобы прибыли в наш район и могут попытаться прошмыгнуть за линию фронта.

«Усилить бдительность!» – как всегда, отреагировала рация. Мы «усилили», поставив на подступах к позициям дополнительные «растяжки». На которые в первый же день чуть сами и не наступили.

А работу «Хаймарсов» мы пару раз слышали — звук от запускаемых ракет раздавался в нескольких километрах от линии фронта. «Я аж подро…л [очень рад]», — с удовлетворением отметил сержант роты и добавил трехэтажно-матерное проклятие в адрес россиян.

Также военные поведали забавную историю. Один из путинских вояк посреди дня спустился со своих позиций на трассу Орехов – Пологи, которая сегодня находится в «серой зоне». И начал там неспешно прогуливаться. Стоящие в «секрете» мужики слегка опешили от вида персонажа, чувствующего свое бессмертие. Выдавать себя выстрелами наши ребята не стали. И путиноид, потерянно побродив по асфальту, вернулся обратно за линию фронта.

У нас разделились мнения о причинах подобного поведения. Одни мои товарищи были уверены, что россиянин хотел сдаться. А другие утверждали, что безумный чудик просто словил наркотический передоз и пошел за приключениями.

Время здесь окончательно превратилось в кадры из фильма «День сурка». Обстрелы, окопы, стояние на посту, глядение на вражескую территорию, еда, сон – и по кругу.

Разнообразие внес очередной переезд. Прощание с блиндажом, бывшим два месяца нашим домом, навеяло сентиментальное настроение. Которое, однако, прошло через пять минут похода по раскаленной дороге со всем нехитрым, но тяжелым! солдатским скарбом за плечами.

Неоднозначная новость — нашего веселого рукожопа Данилова забрали на другую позицию. Теперь он чудит для бойцов соседнего взвода. У нас от него остались только заслуженные сравнения: «Ты прямо, как Данилов!», «Данилов бы уже сожрал все!» («завалил все», «разбил все», «разбудил всех»).

На поварском посту меня сменил наш сержант, у которого готовить — увлечение. Теперь мы едим борщи, шашлыки, супы и плов – в общем, не голодаем.

Спасибо за разнообразие волонтерам, а за основной рацион — руководству части. Теперь нам продуктовый кризис не грозит. А голодные апрель с маем, когда мы радовались куску хлеба и ложке застывшего жира, уверенно остались в прошлом.

14 июля

К нашей лесопосадке приближалась пятиметровая стена огня, раздуваемая порывистым ветром. Мы спрятали ценные вещи в глубины блиндажей, приготовили воду, старую одежду и длинные палки. Но не было никакой уверенности, что эти простые инструменты остановят наступающее пламя.

…Еще в конце весны стало понятно, что пшеничные поля, охватывающие нашу посадку с двух сторон, после созревания будут сожжены — то ли случайным «прилетом», то ли целенаправленно.

И вот пшеница постепенно из ярко-зеленой превратилась в матово-золотистую. А неделя африканской жары выдавила из колосков остатки влаги.

Тогда путиноиды и ударили по полям несколькими фосфорными снарядами.

Днем ветер был союзником, отгонял пламя от наших позиций. Мы посмотрели на отдаляющийся столб дыма и спокойно легли спать. В два часа ночи меня разбудил взводный: «Огонь рядом!!!»

На стене напротив входа в блиндаж танцевали оранжевые отсветы. Слышалось громкое потрескивание, будто рядом работал огромный аппарат по производству попкорна.

Я выскочил наружу, подбежал к опушке и увидел завораживающее зрелище: фронт огня был от нас уже в паре десятков метров. Постояв несколько секунд и засняв жутковатую картину на видео (журналист — он всегда журналист), я схватил старый бушлат.

Двое других бойцов носились с баклажками воды. Остальные воины решили не просыпаться, свалив всю тяжесть пожаротушения на нас троих — видимо, ситуация не показалась им угрожающей.

Попытки залить пламя тощими струйками были сравнимы с потугами муравья остановить поезд. Зато прибивать огонь одеждой оказалось весьма эффективно. Да и температура горения пшеницы была не слишком высока — как раз тот случай, когда издалека опасность видится страшнее, чем есть на самом деле. Дошло до того, что сослуживцы начали затаптывать пламя ногами.

Мы тушили поле примерно полчаса с прибаутками: «Я в солдаты шел, не в МЧСники!»

По окончании спасательной операции пострадали руки, по локоть исколотые колосьями, и одежда, насквозь пропитанная дымом.

Ребятам из соседней посадки пришлось похуже — они не смогли остановить пожар на подходе к позициям, и некоторые их вещи сгорели вместе с посадкой.

А на следующий день нас посетила уже стихия воды: зарядили дожди, которые не прекращались двое суток. Одежда стала влажной, под ногами чвякала грязь. Засохший до состояния кирпича хлеб частично вернул себе мягкость. Развести костер было затруднительно. Отсыревшие дрова дымили паровозом, но огня не давали. Только через час стараний удавалось с горем пополам разогреть еду и вскипятить литр воды для кофе.

Соседний с нами блиндаж не выдержал напора стихии и превратился в бассейн. Его обитатели вытаскивали наружу хлюпающие спальные мешки и шутили «Огонь и воду прошли, остались медные трубы!».

Ремонтировать свое жилище ребята не стали — на этот день как раз был запланирован переезд на новую локацию. Их разве что немного печалили затопленные повербанки и электронные сигареты.

Под конец напряженной недели произошли еще два события, достойные внимания.

Во-первых, мой сайт «Гвозди» был внесен Роскомнадзором в список враждебных путинскому режиму. Это весьма забавно, ведь с начала войны я данным сайтом практически не занимаюсь.

Во-вторых, при очередном авианалете на наши позиции зенитчики Нацгвардии и ЗСУ подбили сразу две путинские «сушки», о чем радостно сообщила рация. Одно попадание на счету все того же знаменитого Бандита, работающего сейчас под другим позывным.

На момент публикации падение одного самолета было подтверждено.

5 июля

Сначала нам сказали, что едем в Харьков. Но далеко мы не уехали. Развернулись к Мелитополю.

По пути туда один из офицеров «поднимал боевой дух» рассказами в стиле «может, мы с вами последний раз видимся».

По пути нам встречались небольшие подразделения наших военных, которые покидали район Мелитополя. Становилось действительно страшно, все молчали.

За несколько километров до города наши фургоны-«вахтовки» выехали в лоб двум русским «тиграм» (бронированные машины). До сих пор не понимаю, почему они нас тогда не расстреляли в решето, пока мы разворачивались.

Мы два дня стояли в полях недалеко от Мелитополя. Окопались, ждали наступления противника. Никакого тяжелого вооружения у нас не было, только парочка РПГ.

Вдруг по рации объявляют: «В вашем направлении движется два десятка танков, срочно отходите!».

Наши «вахтовки» стояли от нас через поле, за полкилометра. Мы были измотаны несколькими днями без сна и постоянным запредельным нервным напряжением. Но как мы тогда бежали!

Не чувствовалось вспаханное поле под ногами. Не мешали пудовый бронежилет и РПГ с «калашом». Я занимался до войны кроссфитом, но где-то на середине поля меня обогнал щуплый срочник, которого не тормозили ни тяжелый пулемет, ни короба с патронами к нему.

В одну «вахтовку», рассчитанную на двадцать человек, влезло минимум четыре десятка бойцов. Пока мы гнали по проселочным дорогам, нас бросало по салону, как игрушечных. Уже не помню, когда сорвало задние дверцы, и добрая половина «мирной» амуниции (щиты, шлемы, газовые баллончики) выпало из машины. Следом посыпались личные вещи.

Это чудо, что тогда никто серьезно не пострадал.

Меня и ещё двух гранатометчиков поставили за подъемом трассы. Сказали: «Сейчас здесь появится танковая колонна. Выпустите по несколько зарядов по головным машинам — и отходите».

Мы стоим и понимаем — нас покрошат после первого залпа, отходить будет некому. Но — приготовились, попрощались с жизнью. Такая, знаешь, апатия наступила, отрешенность.

В течение двух часов колонна так и не появилась, и нам сказали двигаться к остальным бойцам. Но свои ощущения в те два часа я буду помнить всегда.

Нас подвезли к *** заводу. На самом предприятии укрыться было негде, начали рыть окопы. Ночь, ледяной дождь, минус шесть. Греться негде — в нашей «вахтовке» сломалось отопление.

Привычная картина: в фургоне трясутся от холода чумазые мокрые бойцы, пытаются спать. Открывается дверь, вслед за влажным морозом в салон заходит кусок жидкой грязи. Даже не пытаясь отряхнуться, грязевик пробирается в дальний конец фургона, присаживается на пол и начинает греть дыханием окоченевшие ноги.

Пару дней мы провели в селе ***. Все было неплохо, пока нас не накрыл плотный обстрел. Мы толпой побежали к погребу, скатились — в прямом смысле — по крутым ступенькам.

А вокруг творился настоящий ад. Десятки мин ложились вокруг нас. Каменные стены гудели и ходили ходуном. На крышку погреба после особо близких разрывов сыпалась земля.

Адреналин бушевал, давление кувалдой бухало по барабанной перепонке. Заевшей пластинкой крутилась одна мысль: «Вот сейчас будет прямое попадание…»

После такого думал, что хуже не будет. Но уже через день мы заняли позицию на *** перекрестке. Там нас «крыли» четыре часа со всего, что стреляет. Я выдолбил в окопе нишу, забился в нее и молился. Очень хотелось в туалет, уже думал под себя сходить. Но вдруг все прекратилось. После бесконечного грохота тишина была плотной, осязаемой.

Пережидаем обстрел в погребе. Вдруг слышу женский крик. Жуткий, с надрывом, с подвыванием. Не думая, выскакиваю на улицу — я же фельдшер, там нужна помощь. Бегу на несмолкающий крик, обстрел отошел на второй план. Вижу пожилую женщину, сидящую на пороге дома у тела мужчины — судя по всему, мужа. Руки женщины в крови.

Подхожу, перевязываю ей рану. Оборачиваюсь к мужчине — тот мертв, осколок попал в глаз.

Через минут десять сдал женщину подъехавшим медикам. Позже забрали мужчину.

Эти истории я услышал от обитателей только одного блиндажа.

Таких личных историй в нашем девятом полку Нацгвардии — сотни, тысячи. Каждая из них лишена пафосной героики, но полна личной самоотверженности, самоотдачи и почти бытового мужества. Участники тех событий не получали орденов. Да они и не считают себя достойными наград: «А что мы такого сделали?»

Конечно, есть в нашем полку и признанные герои этой войны. Самый известный из которых — боец Бандит, в одиночку сбивший три российских штурмовика. А еще — 149 боевых орденоносцев, из которых 23 награждены посмертно.

Впрочем, все описанное — полная фигня, недостойная внимания. Запорожью не нужны местные герои, плевать хотел город на своих защитников.

Именно так я расцениваю решение комиссии горсовета отказаться от переименовании улицы Воронежской в улицу Героев девятого полка НГУ.

«Слишком много военных названий», — аргументировали свое решение чиновнички. Видимо, глубоко «совковых» названий Запорожью как раз не хватает — поэтому вскоре наш город разбогатеет, например, на улицу Каллиграфическую.

Очень надеюсь, что депутатам городского совета хватит здравого смысла, чтобы восстановить справедливость.

В Запорожье должна быть улица имени местной воинской части, бойцы которой своей кровью защищали и защищают наш город от российской орды.

Оказать почести своим Героям — моральный долг запорожцев.

4 июля

Всю крайнюю неделю противник обстреливает наши позиции под Ореховым кассетными снарядами, «Градами» и «фосфорками». То ли им такого боекомплекта много подвезли, то ли обычные мины заканчиваются.

Отрадно, что наша арта постепенно догоняет российскую по количеству обстрелов. А звуки полета некоторых снарядов незнакомы нам по прошлому опыту. Возможно, это работает техника, переданная забугорными друзьями.

Впрочем, вражеская активность волнует моих сослуживцев не в главную очередь. У нас наступило время коротких отпусков – то бишь побывок в Запорожье.

Составлено расписание, по которому каждый боец роты за месяц-полтора может поехать в областной центр и провести там двое суток.

Для ребят, не видевших родню с начала войны, такая побывка –  царский подарок.

До отъезда все пацаны полны планов с обязательными пунктами вроде обилия пива и секса. Иногородние бойцы снимают квартиры и приглашают девушек-друзей-родителей. Уроженцы Запорожья заказывают домашним любимые блюда и обсуждают грядущий поход в парки-кафешки-на пляжи.

Мне удалось съездить в родной город как раз на день рождения жены. И это было чудесное время.

Чудесно обнять любимую. Чудесно гулять по улицам. Чудесно сидеть на берегу пруда в парке. Чудесно держать на поводке своего бульдожку. Чудесно принять душ. Чудесно ложиться спать в кровати и смотреть перед сном телевизор.

Быть хотя бы на пару дней свободным от войны –  это чудо.

Вот только война напоминает о себе даже во время побывки. Обстрелом запорожского пригорода из «Градов». Встречей со знакомыми, чей родственник воюет на Донецком или Харьковском направлениях. Завыванием воздушной тревоги (которое, впрочем, прохожих почти не пугает).

Побывка пролетела мгновенно. Неизбежные расставания, и старшина в части выдает новую военную форму – правда, на три размера больше, чем нужно. И за то спасибо, предыдущий комплект был не только большим, но и коротким.

Возвращение в знакомую рощицу под Ореховом сопровождалось легкой тоской. Связана она была не только с грустью по дому и мирной жизни. Моего напарника перевели на другую позицию –  а я с ним за три месяца совместно-окопной службы успел подружиться.

Так что теперь я на пост хожу с другим бойцом. И этот боец –  та-да-дам! –  уже знакомый вам горемычный Данилов.

В первое же ночное дежурство Данилов, пробираясь к посту с помощью прибора ночного видения, упал в окоп с боеприпасами. И не собирался оттуда вылезать, уверяя меня, что он уже пришел на позицию и будет дежурить именно здесь.

Когда же мне удалось его переубедить, наш «мистер неудача» зашел на реальный пост с тыла, разворотил его крышу и обрушил мне на голову сухие ветки, которыми эта крыша маскировалась.

Во вторую ночь Данилов после часового бдения просто заснул. Я его будить не стал — во имя своего спокойствия.

Однако рация не была столь милосердна. Когда прозвучал наш позывной, я пихнул Данилова локтем под бок. Тот спросонья схватил радейку, но вместо доклада ситуации смог выдавить в эфир только вопросительное «Да?». И тут же получил в ответ матерную рифму с не менее матерными пожеланиями, суть которых сводилась к более качественному несению службы.

Впрочем, как долго я буду иметь в напарниках столь нескучного персонажа –  неизвестно. Блиндажами расходятся слухи о скорых переменах в подразделении.

Что ж, будет больше материала для будущих заметок.

20 июня

За горизонтом, рядом с оккупированными Пологами, огромным столбом валил черный дым.

В том районе что-то пылает постоянно – то склад вражеских боеприпасов, то колонна техники. Однако на этот раз процесс вечернего горения оживил радиостанцию:

– Внимание всем колонам! Приготовить противогазы и верхнюю одежду, быть готовыми к их использованию!

Противогазы нам выдали месяца полтора назад. Тогда ходили упорные слухи, что путиноиды собираются применить химическое оружие, и командование решило на всякий случай подготовить к этому личный состав.

С тех пор американские «слоники» занимали место на стене нашего блиндажа. И вот о них вспомнили.

Парни встревожились, начали расспрашивать друг друга, командиров и военных из ЗСУ, расположившихся поблизости. От зэсов мы и узнали причину «газовой паники».

Оказалось, нынешний дым на горизонте — это горящий склад с серной кислотой. И если бы ветер повернул в нашу сторону — без противогазов пришлось бы туго.

Но природа была на нашей стороне. Всю ночь едкий дым сносило к вражеским позициям. Что, впрочем, не мешало отдельным впечатлительным бойцам на следующее утро принюхиваться и расспрашивать окружающих: «Вы ничего не чувствуете? Кажется, в воздухе чем-то плохим пахнет…»

Хотя плохим, действительно, могло пахнуть. Только не от горящей цистерны с кислотой, а со стороны соседней посадки, в которой — по негласной договоренности — был устроен общий сортир.

Для понимания: бойцы «в полях» ходят в туалет, как кошки — выкапывают ямку, делают туда свое дело (на сленге – «откладывают ужика») – и зарывают получившийся результат.

Вот только не все воины присыпают землей результаты своих недолгих трудов. А некоторые даже ямки ленятся рыть.

Так что на сегодня – после двух месяцев нашего здесь пребывания – «туалетная» посадка полнится биологическими минами, мухами и специфическим ароматом.

И я сочувствую тем диверсантам, которые захотят по ней подойти ночью к нашим позициям – мы их за сотню метров учуем по запаху.

Кстати, я еще не писал, что стал блиндажным поваром.

Жена очень удивилась — раньше я не был замечен в умении готовить. Не умею этого делать и сейчас. Но как говорится в пословице: «На бесптичье и жаба – соловей».

Оказалось, что мои юные соседи по блиндажу из всего процесса куховарения умеют только есть. И никто из них не в состоянии отличить готовые рис-макароны-картошку от сырых – как и понять, сколько, куда и когда сыпать соли.

Да что там говорить – наш одиозный Данилов даже не знал, как запаривать «Мивину»!

Так что теперь я методом проб и ошибок узнаю, сколько нужно воды для приготовления риса. И как сделать маленький огонь под макаронами, если вместо плиты и кастрюли в наличии есть дрова под чугунным котелком.

Продолжил я и рукодельничать – в свободные часы «втыкать» в телефон давно стало скучно.

За четыре дня из гуано (то есть веревок) и палок соорудил подобие кресла. Получилось неказистенько, зато на удивление надежно и удобно.

И теперь я восседаю в этом кресле, как на троне короля лесопосадки. Сослуживцы смотрят на происходящее с легкой завистью – особенно Данилов. А я опасаюсь, как бы его разрушительные способности не устремились в сторону моего кресла.

В остальном продолжается привычная карусель дней с обстрелами, стоянием на посту и походами в село, ставшими из тяжкой повинности просто длительной прогулкой.

И все реже в сонное утро грезится, что блиндажная жизнь – это всего лишь плохой сон. Теперь нереальными кажутся уже довоенные реалии. Возврат к которым скрыт за горизонтом тягучего солдатского времени.

На перевале нам встретился пожилой дагестанец с сыном, который начал расспрашивать нас о наших планах. Было видно, что он очень переживает за нас и не хочет, чтобы мы нарвались на какие-либо проблемы. «Ребята, вы приехали в волчий угол Дагестана. Сюда еще пару лет назад русские военные даже лезть боялись, боевиков много было», – сказал нам Адиль, было понятно, что он не шутит.

В этот момент обстановка стала совсем напряженной — помимо природных трудностей нам потенциально предстояло столкнуться с агрессивно настроенными против нас людьми. «Вы можете следовать дальше по своим планам, но у меня есть хороший знакомый, который сдает дом как раз для таких отчаянно смелых туристов вроде вас, другие сюда и не доезжают. Можете поехать за мной, я покажу вам все и познакомлю с самим хозяином. Если договоритесь о цене, там и останетесь на ночь. Всяко лучше, чем если вы замерзнете или вас украдут», – продолжил наш новый знакомый. В этот момент мы сильно напряглись, наша группа из восьми человек состояла в основном из девочек. Предупреждения о возможном похищении выглядят более чем серьезно, в особенности в глухой части Северного Кавказа.

фото: Александр Селянский

Мы решили поехать за дагестанцем и его сыном. Спускаясь с перевала мы увидели небольшое село под названием Генух, в честь него также назван и сам перевал, по которому мы переместились вглубь Цунтинского района Дагестана. В селе наш сопровождающий остановился и еще раз уточнил – хотим ли мы продолжить следовать за ним к дому, как он выразился, «местного олигарха» или можем остаться в гостях у него самого. К тому моменту первый страх у нас уже прошел и на смену ему пришел азарт исследователей и желание увидеть тот самый гостевой дом, про который нам рассказал дагестанец. «Ну ладно, дом и правда шикарный, да и вы не выглядите как люди, которые не могут себе позволить арендовать жилье. Хозяина не бойтесь, он резковат, но к русским относится хорошо, так как работает с вами где-то на Севере», – сказал наш сопровождающий и сел в свою машину.

Следуя за ним, мы проехали практически все село, которое казалось нам очень бедным. Дороги здесь не были отсыпаны даже гравием и поэтому после дождя, который недавно прошел, машины сильно буксовали. Местных на улицах практически не было, солнце уже зашло за горы и было довольно холодно (около нуля). Спустя примерно полчаса мы поднялись на высокий холм, с которого открывался вид на всю долину. Там и был тот самый дом, в котором мы могли бы остановиться.

фото: Александр Селянский

«Ооооооо, москвичи, можете даже не спорить, я всегда узнаю с первого взгляда. Мы и сами оттуда, конечно, с дагестанскими корнями, но в столице пожить успели. Как у вас там? Война идет? Побеждаете? Нас то тут точно не достанут, а по вам еще ракета прилететь может», – этой фразой нас встретила хозяйка дома, дагестанка с сильным аварским акцентом. На территории участка — два больших дома из красного кирпича, что по местным меркам является настоящей роскошью. Один дом предназначался для гостей, второй для хозяев. «Сейчас мой муж подойдет, вы пока идите, посмотрите дом, может не понравится еще», – сказала нам женщина, предварительно переговорив о чем-то с тем дагестанцем, который привел нас на эту «виллу».

Дом оказался просто невероятным. Состоящий из красного кирпича снаружи, внутри он был отделан деревом, которое очень вкусно пахло. При этом внутри дома была настоящая парилка и большой бассейн, а также большая гостиная-столовая и несколько спален. Сложно представить сколько миллионов рублей (или десятков миллионов?) вложено в его постройку. Тем более сложно было понять, кем работает человек, который смог позволить себе подобное в глухом углу Дагестана. Два дома на участке действительно очень сильно выделялись на фоне всего остального, чтобы мы видели в радиусе 200–300 километров.

«Ну и как вам мой особняк? Вообще-то я его для семьи строил, но тут стали появляться туристы, и я решил, что мы пока и в одном поместимся, а этот будем сдавать гостям. Все-таки мы тут единственные и поэтому можем стать хорошим подспорьем для туристических организаций. Как вы нас нашли? Сами или кто подсказал?» – услышали мы низкий и при этом звонкий голос с акцентом. С нами здоровался Омар, хозяин дома, основной деятельностью которого (как мы потом узнали) являются грузоперевозки где-то на севере Красноярского края. Мы рассказали ему про встречу с местным дагестанцем (который к тому моменту уже уехал) и про то, что не готовы в эту ночь оставаться в палатках, так как боимся замерзнуть.

фото: Александр Селянский

«Так оставайтесь у меня, о цене договоримся, много гнуть не буду. Еще сяду с вами выпить, поговорим о Москве, давно я там не бывал», – сказал Омар. Спустя пару минут мы уже оплатили ночевку и выгружали вещи из машин. Еще спустя полчаса к нам пришел хозяин с закусками и бутылкой дорогой водки. «Меня тут все нефтяным магнатом называют, ХА! Наши люди, конечно, не понимают, что я просто управляю своей же транспортной компанией и что пришел я к этому долгим и упорным трудом. Не то что сейчас наши – надеются, что на войну сходят, миллионы хапанут и после кататься в масле будут. Дураки! Не нужна им эта война, работать надо! Пускай едут пахать на Север, в Сибирь, на Дальний Восток», – говорил Омар после третьей или четвертой рюмки. Было заметно, что ему довольно тяжело дается жизнь в родном селе, большинство его односельчан завидуют ему черной завистью и не могут понять и принять тот факт, что его успех связан исключительно с тяжелейшим трудом. В этом плане история Омара практически не отличается от других – в деревнях и селах по всей России, если ты поднимаешь голову и начинаешь жить на порядок лучше соседей, твое старое окружение начинает относиться к тебе с подозрением. «Не верят они, что аварец из волчьего угла Дагестана может добиться такого честным трудом, ну и пускай!»

Омар показал нам, что глубинная Россия – это не только и не столько про русских. Это история про россиян, которые пытаются как можно лучше устроить свою жизнь в непростой и довольно бедной путинской России. В которой люди завидуют тому, что ты добился достойной жизни через упорный и долгий труд.