4 июля

Всю крайнюю неделю противник обстреливает наши позиции под Ореховым кассетными снарядами, «Градами» и «фосфорками». То ли им такого боекомплекта много подвезли, то ли обычные мины заканчиваются.

Отрадно, что наша арта постепенно догоняет российскую по количеству обстрелов. А звуки полета некоторых снарядов незнакомы нам по прошлому опыту. Возможно, это работает техника, переданная забугорными друзьями.

Впрочем, вражеская активность волнует моих сослуживцев не в главную очередь. У нас наступило время коротких отпусков – то бишь побывок в Запорожье.

Составлено расписание, по которому каждый боец роты за месяц-полтора может поехать в областной центр и провести там двое суток.

Для ребят, не видевших родню с начала войны, такая побывка –  царский подарок.

До отъезда все пацаны полны планов с обязательными пунктами вроде обилия пива и секса. Иногородние бойцы снимают квартиры и приглашают девушек-друзей-родителей. Уроженцы Запорожья заказывают домашним любимые блюда и обсуждают грядущий поход в парки-кафешки-на пляжи.

Мне удалось съездить в родной город как раз на день рождения жены. И это было чудесное время.

Чудесно обнять любимую. Чудесно гулять по улицам. Чудесно сидеть на берегу пруда в парке. Чудесно держать на поводке своего бульдожку. Чудесно принять душ. Чудесно ложиться спать в кровати и смотреть перед сном телевизор.

Быть хотя бы на пару дней свободным от войны –  это чудо.

Вот только война напоминает о себе даже во время побывки. Обстрелом запорожского пригорода из «Градов». Встречей со знакомыми, чей родственник воюет на Донецком или Харьковском направлениях. Завыванием воздушной тревоги (которое, впрочем, прохожих почти не пугает).

Побывка пролетела мгновенно. Неизбежные расставания, и старшина в части выдает новую военную форму – правда, на три размера больше, чем нужно. И за то спасибо, предыдущий комплект был не только большим, но и коротким.

Возвращение в знакомую рощицу под Ореховом сопровождалось легкой тоской. Связана она была не только с грустью по дому и мирной жизни. Моего напарника перевели на другую позицию –  а я с ним за три месяца совместно-окопной службы успел подружиться.

Так что теперь я на пост хожу с другим бойцом. И этот боец –  та-да-дам! –  уже знакомый вам горемычный Данилов.

В первое же ночное дежурство Данилов, пробираясь к посту с помощью прибора ночного видения, упал в окоп с боеприпасами. И не собирался оттуда вылезать, уверяя меня, что он уже пришел на позицию и будет дежурить именно здесь.

Когда же мне удалось его переубедить, наш «мистер неудача» зашел на реальный пост с тыла, разворотил его крышу и обрушил мне на голову сухие ветки, которыми эта крыша маскировалась.

Во вторую ночь Данилов после часового бдения просто заснул. Я его будить не стал — во имя своего спокойствия.

Однако рация не была столь милосердна. Когда прозвучал наш позывной, я пихнул Данилова локтем под бок. Тот спросонья схватил радейку, но вместо доклада ситуации смог выдавить в эфир только вопросительное «Да?». И тут же получил в ответ матерную рифму с не менее матерными пожеланиями, суть которых сводилась к более качественному несению службы.

Впрочем, как долго я буду иметь в напарниках столь нескучного персонажа –  неизвестно. Блиндажами расходятся слухи о скорых переменах в подразделении.

Что ж, будет больше материала для будущих заметок.

20 июня

За горизонтом, рядом с оккупированными Пологами, огромным столбом валил черный дым.

В том районе что-то пылает постоянно – то склад вражеских боеприпасов, то колонна техники. Однако на этот раз процесс вечернего горения оживил радиостанцию:

– Внимание всем колонам! Приготовить противогазы и верхнюю одежду, быть готовыми к их использованию!

Противогазы нам выдали месяца полтора назад. Тогда ходили упорные слухи, что путиноиды собираются применить химическое оружие, и командование решило на всякий случай подготовить к этому личный состав.

С тех пор американские «слоники» занимали место на стене нашего блиндажа. И вот о них вспомнили.

Парни встревожились, начали расспрашивать друг друга, командиров и военных из ЗСУ, расположившихся поблизости. От зэсов мы и узнали причину «газовой паники».

Оказалось, нынешний дым на горизонте — это горящий склад с серной кислотой. И если бы ветер повернул в нашу сторону — без противогазов пришлось бы туго.

Но природа была на нашей стороне. Всю ночь едкий дым сносило к вражеским позициям. Что, впрочем, не мешало отдельным впечатлительным бойцам на следующее утро принюхиваться и расспрашивать окружающих: «Вы ничего не чувствуете? Кажется, в воздухе чем-то плохим пахнет…»

Хотя плохим, действительно, могло пахнуть. Только не от горящей цистерны с кислотой, а со стороны соседней посадки, в которой — по негласной договоренности — был устроен общий сортир.

Для понимания: бойцы «в полях» ходят в туалет, как кошки — выкапывают ямку, делают туда свое дело (на сленге – «откладывают ужика») – и зарывают получившийся результат.

Вот только не все воины присыпают землей результаты своих недолгих трудов. А некоторые даже ямки ленятся рыть.

Так что на сегодня – после двух месяцев нашего здесь пребывания – «туалетная» посадка полнится биологическими минами, мухами и специфическим ароматом.

И я сочувствую тем диверсантам, которые захотят по ней подойти ночью к нашим позициям – мы их за сотню метров учуем по запаху.

Кстати, я еще не писал, что стал блиндажным поваром.

Жена очень удивилась — раньше я не был замечен в умении готовить. Не умею этого делать и сейчас. Но как говорится в пословице: «На бесптичье и жаба – соловей».

Оказалось, что мои юные соседи по блиндажу из всего процесса куховарения умеют только есть. И никто из них не в состоянии отличить готовые рис-макароны-картошку от сырых – как и понять, сколько, куда и когда сыпать соли.

Да что там говорить – наш одиозный Данилов даже не знал, как запаривать «Мивину»!

Так что теперь я методом проб и ошибок узнаю, сколько нужно воды для приготовления риса. И как сделать маленький огонь под макаронами, если вместо плиты и кастрюли в наличии есть дрова под чугунным котелком.

Продолжил я и рукодельничать – в свободные часы «втыкать» в телефон давно стало скучно.

За четыре дня из гуано (то есть веревок) и палок соорудил подобие кресла. Получилось неказистенько, зато на удивление надежно и удобно.

И теперь я восседаю в этом кресле, как на троне короля лесопосадки. Сослуживцы смотрят на происходящее с легкой завистью – особенно Данилов. А я опасаюсь, как бы его разрушительные способности не устремились в сторону моего кресла.

В остальном продолжается привычная карусель дней с обстрелами, стоянием на посту и походами в село, ставшими из тяжкой повинности просто длительной прогулкой.

И все реже в сонное утро грезится, что блиндажная жизнь – это всего лишь плохой сон. Теперь нереальными кажутся уже довоенные реалии. Возврат к которым скрыт за горизонтом тягучего солдатского времени.

13 июня

Восемь пропущенных вызовов от жены меня серьезно обеспокоили. «Что-то случилось», –  метнулась в голове мысль, когда я вышел со своего «окопного поста» и включил телефон.

Дозвонился сразу. «У тебя все нормально? Как там у вас?» –  без приветствия вопросил голос любимой, полный панической тревоги.

Я немного растерялся. Час назад к нашим позициям подлетал вражеский штурмовик, выпустил серию ракет, ранил гражданского, которого нелегкая принесла на передовую. После этого над ореховским фронтом царила удивительная тишина.

– Да вроде все, как всегда, –  ответил я супруге, слушая песни жаворонка и жужжание шмеля.
– А почему тогда (один из региональных чиновников) пишет, что у вас идут жестокие бои? – не отставала любимая.

На этот вопрос я ответить не смог – сам иногда удивляюсь, насколько информация от «первых лиц» противоречит фронтовой реальности.

Вот на днях глава области сообщил, что на Запорожье готовится к наступлению. Эту новость перепечатали столичные издания. А через полчаса в тех же изданиях выходит информация с заголовком: «Российские войска отходят от Запорожья в сторону Херсона».

Я не специалист в военном деле. Но даже мне очевидно, что наступать во время отхода — дело крайне сложное.

Другой пример — руководство областного центра заявило: путиноиды все еще намерены захватить Запорожье. Ради укрепления города из бюджета выделили 40 миллионов на тероборону – и начали демонтировать защитные сооружения.

Может, противоречивая информация вбрасывается для запутывания противника. Но, как по мне, она скорее запутывает население и сеет ненужную панику среди солдатской родни.

Но не только чиновники любят усугубить и хайпануть. На днях этим отличился наш блиндажный антигерой Данилов.

Перед очередным длинным походом в село за привезенными продуктами он сжигал мусор – и мимоходом сжег маскировочную сеть и с полдесятка мешков. Воодушевленный таким успехом, Данилов по приходу на место решил пообщаться с пожилой местной жительницей. Когда я к ним подошел, у бабушки глаза были размером с яблоки, а руки тряслись мелкой дрожью.

– …здесь начнутся уличные бои. Будет разрушено все село. Лучше уезжайте, пока не поздно… – вещал горе-боец, грозно нависая над селянкой.

Я сделал Данилову страшные глаза и незаметно пнул ногой. Он замолчал. Однако слова уже возымели действие.

Бабуля повернулась ко мне. В ее взгляде отчетливо читалось желание нестись в сарай, закидывать на плечи свою упитанную свинью и рысью бежать до самого Запорожья.

– Мой товарищ сильно преувеличивает, — я попытался успокоить женщину. Но это не подействовало. Скомкано попрощавшись, она чуть не бегом припустила по улице — наверное, свинью к транспортировке готовить.

– Откуда ты взял весь этот бред про уличные бои? – устало спросил я Данилова. Тот в ответ молчал и, как я подозреваю, очень гордился своим влиянием на крестьянскую психику.

Пока Данилов пугал аборигенов, остальные жители нашего блиндажа воспользовались перерывом между обстрелами и делали героические фото с гранатометами. Их (гранатометов) у нас несколько видов, у всех разное строение. Поэтому иногда случались комичные ситуации. Например, когда бойцы приняли две выдвижные ручки очередной «трубы» за прицел и возмущались: «Да как из него стрелять, я же танк за двадцать метров не увижу!».

Мне подобные фотопонты были не интересны. Зато я с охотой пострелял из автомата с глушителем. В цель попала половина выпущенных пуль, а я остался немного разочарован громкостью стрельбы.

Оказывается, «калаш» даже с глушителем не стреляет бесшумно, как в боевике. Скорее, выстрелы похожи на работу громкой пневматической винтовки.

Главным событием недели были, безусловно, мои именины. В плане службы этот день ничем не отличался от остальных ста дней войны — разве что словами напарника на посту в час ночи: «А тебя когда-то поздравляли с Днем рождения в темном лесу?»

Однако сотни благих пожеланий от знакомых и незнакомцев растрогали меня, а жену довели до слез благодарности.

На время забылись дискомфорт и опасность, охватило чувство общности и единства, нашей непобедимости. А еще — непередаваемой благодарности к читателям скромных полевых заметок редактора в сапогах.

Так что не верьте разным Даниловым и прочим паникерам.

Мы прорвемся.

Мы обязательно прорвемся.

8 июня

Сегодня мне стукнуло 44. Возраст, когда тщательно выстроенные в молодости планы воплощаются в жизнь, а взлелеянное дерево карьеры начинает обильно плодоносить.

В этот день за столом должна была собраться вся семья, звучать праздничные тосты и пожелания, знакомые по предыдущим именинам, но от этого не менее приятные.

24 февраля изменило все.

Вместе с Мариуполем и Рубежным путинские ракеты до основания уничтожили домик моих планов, заградительный дым вражеских атак скрыл будущее в родной профессии.

Семья раскатилась по земле горстью бисера. Дочь отправилась в безопасное зарубежье, жена держится и помогает мне из Запорожья. А я вот уже три месяца веду жизнь крота в полевых окопах-блиндажах.

Нет поводов для праздника — на знакомых с детства землях чужаки вспахивают поля тоннами снарядов и устанавливают свои порядки.

Впрочем, уныние — тоже не для меня.

Да, четкость будущего отступила под натиском нежданной войны. Но остался фундамент из характера и — надеюсь! — чувства юмора, который от испытаний становится только прочнее.

И пусть семья сегодня не со мной, но она в безопасности. А любовь родных — до февраля привычная и даже обыденная — превратилась в желанную драгоценность, душевно-спасательный круг в море опасности и неопределенности.

В следующем году мечтаю поделиться этим постом в Фейсбуке — как воспоминанием о темных временах, сквозь которые пришлось пройти. И за семейным столом поднять простой тост — «чтобы не было войны».

Желаю себе дожить до этого времени.

Желаю всем нам дожить до Победы.

5 июня

Мы с напарником идем ловить интернет. Знаем одно «рыбное место» в полукилометре от наших позиций. Туда и направляемся.

Со всемирной паутиной на передовой творится черт знает что. Связь может быть великолепной у входа в блиндаж  и напрочь отсутствовать в трех метрах от него. Или появляться на час с мощностью оптоволокна, а затем отказывать даже в пересылке сообщения в «Сигнале».

Есть только парочка участков, на которых интернет «клюет» постоянно и более или менее стабильно. Путь к ним лежит через разросшиеся джунгли лесополосы, бойцы ходят туда нечасто – фильмы загрузить или сеанс видеосвязи устроить.

Как раз с этими двумя целями я с напарником пробирался по узкому зелtному коридору среди благоухающе-медовых цветов акаций. Сверху жужжали пчелы и шуршали по листве опадающие белые лепестки. Обстановка больше напоминала прогулку по пригородному лесу, опасности войны казались неуместными в этом зелtном умиротворении.

Я продумывал грядущее видеообщение с областным Суспільне Запоріжжя –  коллеги обратились ко мне за комментарием-размышлением в связи со ста днями войны. Напарник вспоминал, какой именно очередной сезон очередного сериала он собирался «скачать».

Добравшись, я быстро нащупал небольшой участок на опушке, где на мой полуживой шестой «Айфон» клюнул целый 4G с двумя «палочками» от «Киевстара».

Вот только закрепить телефон на месте поклевки было негде. Я уже и ветки кустов между собой связывал, и гнездо пытался вить –  но сделать надtжный крепеж для мобильного все не удавалось.

Близилось время эфира, я потихоньку начинал паниковать. Во время быстрого обыска ближайших заброшенных окопов взгляд зацепился за лежащий неподалеку пакет с семейными трусами.

Уговаривая себя, что трусы совсем не ношеные, я связал из них подобие люльки, в которую аккуратно поставил телефон и поцепил эту поделку на куст боярышника.

Видеообщение состоялось вовремя. И даже пушки путиноидов замолчали на время этой записи.

Впрочем, дефицита внимания со стороны противника мы не ощущаем. Я уже по звуку различаю «Грады» (тихий шелест) минометы (затяжное мяукание), танки (выход и прилет слышны почти одновременно) артиллерию прямой наводки (звук, как у танка), тяжtлые «Пионы»-«Гвоздики» (как миномет, только мяукание длится дольше, а вылет-прилет слышен громче) – и отдельные боеприпасы к ним.

Канонада стала обыденностью и привела к забавной деформации: периоды длительного затишья вселяют больше тревожности, чем регулярные уханье и бабахи неподалеку: «Какая зловещая тишина… Точно гады что-то хитрое замышляют…»

Самые зрелищные обстрелы – фосфорные. Несколько ночей назад, когда я как раз был на посту –  четыре таких «зажигалки» разорвались в полутора километрах от наших позиций. Один из снарядов сработал слишком высоко – и в небе расцвела бледная хризантема с медленно опадающим смертоносным соцветием.

Весь блиндаж сбежался на опушку, чтобы посмотреть на зловещую красоту. Но в темноте не все увидели вырытые там неделю назад окопы.

Как следствие –  парочка самых любопытных бойцов на личном опыте почувствовали смысл пословицы «Не рой другому яму…»

Потеснив даже обстрелы, на первое место среди местных неудобств прорвалась 30-градусная жара. Если еще месяц назад мы в блиндаже грелись, то сегодня мы там охлаждаемся. И радуемся, что позиции находятся под сенью деревьев, а не на сковороде открытого поля.

Увы, но повышенная тенистость не спасает от потливости солдатских ног, зачехленных в плотные армейские ботинки-берцы. В связи с дефицитом воды мыть нижние конечности бойцы не могут, а протирать влажными салфетками хотят не все — ленятся. Так что блиндаж наполнен стойкими ароматами плацкартного вагона с забитыми окнами.

Не все легко привыкают к подобным запахам. Наш взводный на днях грозился «отрубать копыта вместе с берцами» у тех, кто будет смердеть в наиболее вопиющей степени.

Единственная передышка от палящего солнца –  внезапные грозы.

В степном небе из ниоткуда проявляются серые туманности, которые спустя час обрастают клубами черных туч. Воздух пронизывают платиновые нити молний. Потрескавшаяся от зноя земля жадно впитывает крупные капли грозового ливня и разбухает до болотной вязкости.

Через полчаса снова светит солнце, через два часа земля высыхает. И только эскадрильи комаров, звенящих в уютном для них влажно-застывшем воздухе, напоминают о недавно бушевавшей стихии…

Так, завязываем с созерцательной романтикой –  по радейке сообщили о выходах на два часа.

13 мая

— «Сучку» сбили! Мы «сучку» сбили! — рация разорвала ночную тишину.

Эфир наполнили крики восторга.
— Слава Україні! Смерть ворогам!!!
— Путін — х…ло! Ла-ла-ла-ла!
— Русский самолет, иди на х…!

Ликование гвардейцев понятно: бойцы нашей воинской части «приземлили» один из двух путинских штурмовиков СУ, которые уже несколько дней терроризировали расположенный рядом городок.

До этого однополчане отметились сжиганием вражеского вертолета — знаменитого «крокодила». Также от рук запорожских гвардейцев жестоко пострадали с полдесятка БТРов.

Это при том, что наша часть не является штурмовым соединением. Мы проводим оборонительные действия — закрепляемся на территории и удерживаем ее от посягательств противника.

После месяца постоянных переездов в жизни нашей роты наступил период стабильности. Сутки стали предсказуемыми, словно в кинофильме «День сурка».

Еда, углубление окопов, заступание на пост, свободное время, углубление окопов, еда, сон, заступание на пост, сон, еда, углубление окопов, заступание на пост, свободное время…

Только путиноиды в своих артобстрелах распорядка придерживаться не желают. Их пушки-танки-минометы частенько вносят в нашу жизнь элемент неожиданности, заставляя подолгу сидеть в блиндаже.

Из радиоэфира.
— Спутник, я Ревизор! Вы пролетевшего дракона видели?!
— Ревизор, он по нам уе…л!!! [ракеты выпустил]
— А почему вы его не уе…ли? [сбили]
— Я, б…, щас тебя уе…у [морально уничтожу], умник!!!

У нас сдох дизель-генератор — уже третий за месяц. Полдня было слышно, как он отчаянно отстреливался выхлопными газами от командира роты, когда последний безуспешно пытался его запустить.

Из-за этого опять возник дефицит электроснабжения — одна переносная солнечная станция и близко не в состоянии удовлетворить энергопотребности всей роты.

Комроты матерится. Ему вторят бойцы, которым придется несколько километров тащить труп очередного тяжеленного «дизеля» к месту его эвакуации на ремонт.

Из радиоэфира.
— Скалли, это Водяной. Как обстановка, что наблюдаете?
— Обстановка четыре-пять-ноль. Наблюдаем зайца.
— Продолжайте наблюдение…

В свободное время бойцы чистят автоматы, окунаются в интернет-миры телефонов и общаются.
Основной массив общения — разговоры на повседневные темы. Это пустая болтовня, зачастую не требующая ответов или особого внимания собеседника.

«Видел, как вчера прилетело?» — «Видел, видел» — «А почему ты это видел, дебилоид? Ты в это время должен был в окопе сидеть!».

«Сегодня ночью ты храпел, я аж обстрела не слышал» — «Кто бы говорил! Ты ночью весь блиндаж пропердел — комвзвода даже хотел химическую тревогу объявить».

«Снова эта каша, она уже за…ла [в печенках сидит]» — «Это последняя каша, она закончилась» — «Да ты шо?! И что мы теперь будем есть — без каши-то?!»

«У тебя интернет есть?» — «Есть немного» — «Дай кусочек!».

Случаются и другие разговоры. Их заводят редко, будто считают неуместными или боятся нагрубить судьбе. Но все они начинаются одинаково: «Когда закончится война…»

Планы у большинства бойцов — более чем скромные.

Один хочет вернуться в село и помогать отцу обрабатывать два гектара земельного пая.

Другой мечтает открыть общественный спортзал — и чтобы любой желающий мог там бесплатно заниматься.

Третий с задумчивым видом говорит о безмятежности рыбалки.

Четвертый мечтает снова окунуться в яркий мир компьютерных игр.

Пятый хочет женится на любимой и спрашивает у меня советы о воспитании детей…

Оказывается, до войны мы были счастливы — простыми вещами, бытовыми заботами, составлением планов на завтра и на выходные.

Мы обязаны вернуться к этому простому, неоцененному вовремя счастью — когда закончится эта чертова война.

Из радиоэфира.
— Сатурн, это Великан. У меня в окопе лежит то ли волк, то ли кабан. Можно, я его из автомата грохну?
— Великан, лучше туда гранату брось!
— (голос комбата) Какая, на х… [к черту], граната?! Вы там совсем еб…лись [сошли с ума]?!
— (Сатурн) Да я же пошутил!
— (голос комбата) Этот дятел шуток не понимает, он щас реально гранатой еб…т [бросит]!

22  апреля

Сначала ты видишь взрыв.

Распухает серое облако дыма, в стороны разлетаются клочья раненой земли.

Через долю секунды тебя оглушает стальной грохот. Ударная волна чувствуется физически — как резкий порыв плотного ветра.

Ещё мгновение — и налетает рой осколков. Маленькие свистят, как пули. Крупные жужжат, подобно рассерженным шершням.

Если у бойца не хватило ума-опыта залечь при звуке подлетающей мины, то после ее детонации у бедолаги остаётся меньше полсекунды, чтобы рухнуть, где стоял.

На днях таким неопытным бедолагой оказался я.

Мы с напарником возвращались на позиции, тяжко нагруженные припасами. Измученные, остановились передохнуть под линией электропередач. И по неудачному стечению обстоятельств, именно в этот момент путиноиды решили обстрелять как раз данный участок ЛЭП.

Свист первой мины мы услышали — и залегли. Затем «прилёты» пошли один за другим на расстоянии сотни-другой метров.

Когда обстрел остановился, я вскочил на ноги со словами: «Что-то здесь стало неуютно!». Взвалил на плечи мешок с банками тушёнки, подхватил баклаги с водой.

И увидел метрах в семидесяти дым разрыва.

Уже в падении почувствовал, как китель раздувает взрывная волна. Стекло банок в мешке глухо звякнуло, приземлившись на мою голову. Бедро разодрала мушка автомата.

Лесопосадки слева от меня прошили осколки, впиваясь в деревья со стуком десятков забиваемых гвоздей.

Я приподнял голову и увидел, что мой напарник залечь не успел. Он замер с баклажками воды в руках, выпученными глазами и открытым ртом.

Удача была на его стороне — осколки прошли мимо.

Подхватив тяжеленные грузы, мы буквально побежали от проклятого места — и куда только подевалась усталость! Остановились минут через пять, посмотрели друг на друга — и с облегчением рассмеялись.

У большинства реакция на обстрел одинаковая. Сначала — судорожный поиск убежища, когда пронесло — внутреннее облегчение с примесью лёгкой эйфории.

Так было и в тот день, когда я пришел к окопам командиров роты — там располагался импровизированный склад с водой. 

Стараясь ступать осторожно — после прошедшего дождя место склада тонуло в жидкой грязи — я наполнил пластиковую бутылку. Рядом обсуждали новости комроты, замполит и ротный сержант.

В следующую секунду послышался свист, грохот — и я утыкаюсь лицом в сжиженный «пол» склада. В промежутке между близкими взрывами приподнимаю голову, стараясь выплюнуть хрустящую на зубах грязь. Моему взору предстают три начальственные «пятые точки», торчащие из одноместного командирского окопа.

Последний «приход» в обстреле был «пустышкой» — мина с громким «пых» зарылась во влажную пашню и не сработала.

Командиры начали выталкиваться наружу, активно работая локтями. Офицерское пыхтение прерывалось удивлённым смехом и возгласами вроде: «Ё-моё, (цензура), как твоя нога здесь оказалась?».

В соседнем — закрытом — окопе стенался боец: «Как отсюда выйти?». «А как ты туда зашёл?», — удивлялись его выползшие из укрытий побратимы. «Запрыгнул», — пояснил горемыка. «Тогда выпрыгивай!», — с дружным ржанием давали ценные советы товарищи.

Я смеялся вместе со всеми. На душе было радостно — несмотря на стекающую по щекам муляку и окончательно загаженную форму.

Однако у отдельных бойцов отношение к близкой опасности существенно отличается от большинства. Знаю одного рядового, который во время воздушной тревоги бежал в бомбоубежище воинской части в каске и бронежилете. «Чем тебе амуниция поможет, если на голову обрушится бетонное перекрытие? Будет блин в каске?» — жестоко шутили сослуживцы.

Другой боец-«срочник» выехал на позиции. И после первых же звуков дальнего обстрела его парализовало — в буквальном смысле. Сначала отнялась нога, затем онемели полтела. Спустя минуту от солдата остался бесформенный куль, испуганно моргающий глазами.

Пришлось эту ростовую куклу грузить в машину-«медичку» и везти в санчасть. Там он уже и находится почти месяц. Оклемался, ходит, общается с психиатрами.

Есть и обратные случаи — аномального отсутствия страха. Например, есть у меня сослуживец, который вообще не прячется от мин-снарядов. Более того, он старается подойти поближе к месту разрывов — а потом рассказывает, куда и как бахнуло.

Начальство такое поведение осуждает. И, как по мне, правильно делает.

Ведь ещё в самом начале этой нежданной войны я запомнил слова бывалого десантника: «Главное в бою — не только нанести урон противнику, но и выжить самому».

1 апреля

В нашем коллективе завёлся туалетный террорист. Этот подлый человек наложил кучу в окопе. Обнаруживший сию композицию замполит согнал в «заминированный» окоп весь взвод и заставил на лопате вынести «мину» в открытое поле.

Позже бойцы рассказали, что злобный фекалоид преследует их подразделение уже месяц. То он нагадит в углу спального помещения, то смердящую метку обнаружат в сарае, который используется как столовая.

Воины злятся и обещают проучить негодяя со всей армейской жестокостью. Однако демон пока остаётся неуловимым.

С другой стороны, вредителя можно отчасти понять: в халабуду, с натугой исполняющую роль уборной, страшно даже входить. Наспех склепанная кабинка стоит над выгребной ямой на двух сомнительного вида палках. Ветер слегка завалил убогое строение набок и с каждым порывом грозится довершить начатое.

Дверь в сортире не закрывается. Посетитель вынужден проявлять чудеса акробатики, сохраняя равновесие на наклонном полу и придерживая эту самую дверь рукой.

Ночью сюда ходить опасно для личной гигиены — состояние сортира является наглядной противоположностью слову «санитария».

…Днём нас окружает не самая радостная картина. Серые вспаханные поля не дождутся посевной, серые лесопосадки скучают по опаздывающей весне. В долине небольшой речки грязным ковром шуршит желто-серый камыш.

Наша серо-зелёная форма органично вписывается в эту безрадостную гравюру.

Но днём, несмотря на отсутствие красок, солдату есть, чем заняться.

С наступлением сумерек даже стоять под открытым небом нельзя — в высоте хищниками кружат дроны.

Ночь здесь — время для сна или стояния на посту.

Однако солдатский сон весьма отличается от гражданского.

Конечно, немного напрягает буханье артиллерии — если оно приближается вплотную, приходится бежать в укрытие.

Условия для отдыха также царскими не назвать: на пыльном полу в небольшом сарае лежит десяток бойцов вперемешку с бронежилетами, оружием и личными вещами.

Однако больше всего ночных неудобств причиняет, как всегда, пресловутый «человеческий фактор».

За время пребывания в трёх военных коллективах я обозначил несколько видов бойцов, которым нет особого дела до комфорта и спокойствия окружающих. В перечень не вошли категории кашляющих, храпящих или говорящих во сне — ни первое, ни второе, ни третье от собственной воли человека не зависит.

«Ди-Джей».

Он уверен, что русский рэп, свадебные гоп-ца-ца или легкий рок — это как раз то, что нужно солдатам посреди ночи. Наушники не использует принципиально. Иногда задаёт риторический вопрос: «Музыка не мешает?», но ответа не слушает.

«Игрок»

Дзинь-дзинь, блям-блям, «от-курва-його-мать!». Онлайн-казино не отпускает игрока даже ночью. И все товарищи вынуждены разделять с ним горести проигрыша и возгласы победы. При этом надеясь, что именно сейчас пропадёт интернет или деньги у игрока.

«Любимый»

С девушкой он может говорить часами. Уже на третьем сеансе воркования соседи «любимого» знают пристрастия его девушки, имена всех ее подруг и родни вплоть до троюродных тётушек. Бонусом следует подробный рассказ, что случилось у сладкой парочки в прошлом году в Кирилловке и как они после этого выжили.

«Общительный»

Яркий экстраверт, он не может без общения. Приходит с поста — рассказывает подробности службы. Спотыкается о порог — выдаёт лекцию «ну кто так строит!». Слышит кашель — выписывает лечение.

«Любимому» он поможет советом в амурных делах, «ди-джею» выскажет мнение о его музыке, обсудит с «игроком», почему казино сегодня жлобится. В перерывах между советами поделится с окружающими новостями, частенько почерпнутыми с сайтов вроде «навоз.ком» или «помойка.нет».

Отсутствие слушателей и даже советы заткнуться не останавливают словесный поток «общительного».

Ещё два вида «ночных будителей» вынесу отдельно.

«Прожектор» орудует в темноте ярким фонарем. Он не угомонится, пока не посветит всем спящим в глаза и не соберёт на себе все разновидности матюков.

«Танк» не обращает внимание на руки-ноги лежащих, с твердостью алмазного бура пробираясь по солдатским конечностям к своему спальному месту.

Впрочем, в борьбе за свой сон с означенными типажами весьма помогают плотно вкрученные в уши «беруши» и натянутая на глаза шапка.

И только против «танка» — как и на поле боя — средство борьбы найти весьма непросто.

6 апреля

Копать.

Долбить.

Выгребать.

Рубить.

Снова долбить.

Опять выгребать.

Час за часом.

С перерывом на стояние в «секрете» и беспокойный сон.

Рыть окоп — это весьма заунывное и тяжкое занятие. Особенно, если земля мокрая, а растущие рядом деревья обильно просочились в неё корнями.

Уже через пару-тройку часов активной работы перестаёшь чувствовать руки, зато начинаешь активно ощущать спину. Одновременно приходит тоска по времени, не проведённому в спортзале.

Через семь часов размахивание лопатой решил немного отдохнуть, а затем накрыть свою окопную поделку на ночь — прогноз погоды обещал дожди. Командир, видимо, тоже решил дать мне передышку — отправил стоять на пост.

Путь к «секрету» был проложен по посадке. Триста метров героической борьбы с буреломом, одно падение в яму с грязью — и я на месте.

Силы мои истощились, и я плюхнулся на пенёк. Оказалось, что об него предыдущая смена отскребала свои ботинки от налипшей грязи. Теперь эта грязь перекочевала на моё седалище.

Впрочем, я не расстроился: после затяжного копания на мне и так не оставалось чистого места. Особенно страшными стали руки — легендарный украинский чернозём проник не только под ногти, но и во все поры.

Стоял я на посту шесть часов. Но вовсе не собирались стоять на месте ни время, тянущееся к закату, ни пухлые тучи, наползавшие с горизонта.

Горькие думы о непокрытом окопе одолевали меня. Сулил мне этот окоп развеселую ночку.

Когда прошла смена, уже стемнело. Решив, что ночной поход сквозь посадку я не одолею, двинулся по ее опушке.

Но, дойдя до рощицы с нашим расположением, я не мог в темноте найти своего окопа — даже примерно. Я ходил вдоль деревьев и завывал с призывами о помощи, как баньши. К счастью, через минут пятнадцать один сердобольный сослуживец откликнулся на мой «плач Ярославны» -и родная яма была найдена.

Я нахватал в темноте сена вперемешку с колючими кустами и сухим репейником, устелил этой смесью дно окопа.

Затем набросал сверху веток, которые прикрыл несколькими драными пакетами, найденными ещё днём на ближайшей стихийной свалке.

Внутрь постелил каремат, укрылся спальным мешком и попытался лечь.

Стало сразу ясно, что с размерами окопа я не рассчитал. Плечи упирались в стенки, ноги вытянуть не получалось. Но я настолько устал, что попытался заснуть даже в этой раскорячке.

…Через час зыбкого забытья я проснулся — мне в лицо сыпалась грязь. Сначала подумалось, что это ветер шалит. Но, услышав тонкий писк и скребущие звуки, понял — причиной обвала была полевая мышь, чью норку я, по-видимому, повредил земляными работами.

Подумать, как решить очередную проблему, я не успел. Один за одним буквально в сотне метров с громким «бамз! бамз! бамз!» взорвались три мины. Показалось, что стены окопа выгнулись от ударной волны.

Я съежился в ожидании дальнейшего обстрела, однако его не последовало, огонь перенесли дальше. Из хорошего: мышь мне больше не докучала — возможно, ее от пережитого стресса разбил паралич.

Мои же неприятности только начинались: вскоре похолодало и полил дождь. Сначала он слабенько моросил, но затем забарабанил по моей жиденькой крыше, как заправский ударник.

Уже через полчаса одежда и спальный мешок промокли до нитки. Было чудовищно холодно, но вылезать из окопа не хотелось — летящих мин я опасался больше, чем простуды.

Скорый рассвет служил мне утешением. И как только я немного приободрился, по драным пакетам сыпануло крупицами града.

…Утром я выглядел и чувствовал себя, как подыхающая в трупной яме старая кляча. Выданные командиром таблетки помогли доковылять до поста. Там такие же мокро-грязные бойцы разожгли огонь. Да, вопреки всем правилам — но инстинкт самосохранения сильнее любых правил.

Несколько часов подряд мы сушились и отогревались. Я даже почти почувствовал себя человеком. И решил во чтобы то ни стало сделать свой окоп идеальным.

И приступил к этому сразу по возвращению из «секрета».

Снова семь часов:

Копать.

Долбить.

Выгребать.

Рубить.

Снова долбить.

Опять выгребать.

В конечном итоге окоп был удлинен и расширен. А его крыше позавидовал бы  и домик средневекового угольщика.

Эту ночь я спал почти идеально.

А утром поступила команда выдвигаться на новое место.

«Там нужно будет рыть окоп?» — обреченно спросил я.

«Конечно!» — бодро ответил лейтенант.

Продолжение следует