Красная книга

О ВЛАСТИ. ЧАСТЬ 2

9. Власть не умеет подчинить нас. Потому и боится.  И потому хочет подчинить наших детей. Добиться, чтобы они не стали такими, как мы. Не стали новым классом. Поэтому цель реформы образования – максимально снизить вероятность появления инакомыслящих. Лишить каждого ребенка права и возможности добиться жизненного и профессионального успеха – не по рождению, а по таланту и трудолюбию.  У меня есть дети. Когда-то перед ними уже вставали вопросы: где учиться, как жить?  Старший сын всегда отвергал идею уехать и учиться за рубежом. Дочь, что младше его на пять лет, уже не была столь категорична. Я в своё время таких проблем не имел, как и мыслей об учебе за рубежом. А когда выросли дети, был вынужден задуматься...  Я хочу, чтобы мои дети, ходившие, как и я, в обычную московскую школу, жили в России и работали во славу России, как я сам и мои предки. Но я – человек мира, и хочу, чтоб и они чувствовали себя свободно в любой его точке. Владели в совершенстве несколькими языками, знали и уважали чужие культуры. И гордились, что они – русские, они – мои дети.  Но у меня нет ответа на их вопрос: отец, что ты делал в Думе, если люди в России до сих пор живут плохо? И с горечью понимаю, что при нынешнем подходе к образованию, наукам моих детей на родине, наверно, научат, а вот объяснят ли, зачем они, дадут ли возможность свои знания применить? Не известно... Да и не в науках как таковых счастье, а в цели жизни, которая нужна каждому гражданину страны. Чему может научить детей общество, лишенное цели? Без цели нет движения, а без движения – нет будущего. Выглядит так, что важная задача современной власти – убедить новый класс, что в России у него, а главное – у его детей, нет будущего. Если у тебя отбирают будущее, ты бросаешь борьбу за настоящее, и спешишь туда, где тебя ждут.  Каждый из нас ищет выход из этого жизненного тупика, а бюрократ решает свою важнейшую проблему. Пока судьба и ловкость членов помогают ему держаться в кресле и кормиться. А завтра? Ведь его никто не избирал. А значит, в любой момент могут заменить. Кем-то из этих, что ничего не могут сотворить, но хотят власти. Куда тогда чиновнику податься? А его детям, рассованным по хлебным местам? У того, который на замену, небось, свои дети есть...  Обычная беда винтика феодальной системы. Где нет цивилизованной смены элит и их предсказуемой ротации, без которых и капитализм-то не построить. А ему удобен феодализм. Причем самый дремучий. C наследованием чинов и постов. Зная это и прикрывая свой зад, он превращает жизненный тупик нового класса в цивилизационный кризис всей нации. К радости конкурирующего мира, куда из нашей страны текут лучшие мозги. 10. Есть ещё одна причина для нашей борьбы. Государство в России не служит интересам большинства. Хотя правящая верхушка пытается показать, что оно это делает. Но каждый, кто хоть раз сталкивался с «заботливыми» полицейскими, платил за коммунальные услуги и ходил в наш самый справедливый суд в мире, знает цену её словам.  Это должен исправить новый класс. Да, он меньшинство. Но только он способен помочь большинству. То есть той обездоленной режимом части общества, что честно работала в советское время, пережила тяжкие времена и боится перемен. Когда мы победим, новое сильное государство обязано обеспечить этим людям надежную социальную защиту, а гражданское общество – выполнить долг сильного перед слабым.  Что, звучит похоже на то, что говорит телевизор? Возможно. Но только сейчас «гарантии» и «социальная защита» – это способ легального ограбления тех, кто, работая, создает общественные блага. Узаконенный рэкет. Социальные обязательства Газпрома составляют 1% его дохода, а обязательства малых предприятий – более 30%. Причина: Газпромом рулят особо отобранные чиновники, а малыми бизнесами – люди нового класса.  Кто не работает – тот ест: так наша власть понимает справедливость. «Мы не утописты. Мы знаем, что любой чернорабочий и любая кухарка неспособны сейчас же вступить в управление государством... Но мы отличаемся от этих граждан тем, что требуем немедленного разрыва с тем предрассудком, будто управлять государством, нести будничную, ежедневную работу управления, в состоянии только богатые, или из богатых семей взятые чиновники». Это сказал не Навальный. И не Яшин. А Ленин в книге «  Заметьте, как эта фраза сознательно искажена представителями правящей элиты. «Каждая кухарка может управлять государством», вы этого хотите, говорят они? Чтобы вами управляли дилетанты? Или все-таки мы – профессиональные управленцы. Согласитесь, исходная мысль Ленина была противоположна той, что ему приписывают. И, вообще, к черту таких «профессионалов»! А удержит ли власть новый класс? Который впервые может стать самостоятельной силой и совершить революцию в своих интересах. Его надо вооружить. Но не булыжником. А идеей. Эта штука сильнее любого булыжника. А также понимание того, что наше главное преимущество перед теми, кто сейчас имеет власть в том, что наша цель – не деньги. Наша цель – самореализация каждого. Главное – быть востребованным и использовать то, что дано природой, получая за это материальные блага, соразмерные труду. 11. В предыдущей главе я писал, что сегодня новый класс – самый бесправный.  Эксклюзивность образования, интерес власти, возможность создавать новые производства и творить – в прошлом. А его представителей чиновники делают лишними в их стране. У этой ситуации есть предыстория. Лучшее время для развития нового класса пришлось на 2006-2014е годы. Тогда элиты, испугавшись нарастающего кадрового голода, и сознавая неуверенность, возникшую в бизнес-кругах после дела Ходорковского, решили приручить новое поколение и начали ряд инициатив по модернизации экономики и поддержке инноваций. Об этом говорит ряд значимых стратегических документов того времени, в создании которых я активно участвовал. Но самый для меня важный – это «Ярославский план 10-15-20. Дорожная карта инноваций в России», созданный под эгидой Нью-Йоркской Академии наук, как концептуальная база проекта Сколково.  Нью-Йоркская академия наук (New York Academy of Sciences, NYAS) – основана в 1817 году, является одним из старейших научных институтов в США и содействует развитию инноваций и связей между наукой и обществом. её членами среди прочих были Томас Джефферсон, Чарлз Дарвин, Луи Пастер, Томас Эдисон и Альберт Эйнштейн. В Совет при президенте Академии входят 26 нобелевских лауреатов. Следственный Комитет России назвал ее шарашкиной конторой, а сделанный нами с участием 5 нобелевских лауреатов доклад - студенческим рефератом. Цифры в его названии означали двадцать предостережений и пятнадцать конкретных рекомендаций по строительству инновационной экономики за десять лет. То есть очень быстро. В США и на Тайване путь от старта до выхода на траекторию устойчивого развития занял 25 лет. В Израиле – 20 лет. В Сингапуре и Финляндии – по 10 лет.  Опыт этих стран, включая ошибки и провалы, обобщает «Ярославский план». Особенно важны ошибки и провалы. Те, кто их допустил, редко разбирают их публично. Но такой разбор крайне важен. Он мешает вновь наступить на старые грабли... Кроме того, план анализирует состояние дел в сфере инноваций в России, предлагая рекомендации, учитывающие уже существующий опыт и приоритеты развития страны. В отличие от ряда перечисленных стран, Россия приступала к выработке инновационной политики, имея сильную систему образования и развитые научные институты, созданные в советское время и частично разваленные, а частично преобразованные за двадцать лет, прошедших после распада СССР. А наличие потенциально большого внутреннего рынка сближало её с США.  В России уже был ряд упомянутых в плане факторов, важных для успеха инновационной политики. Но их недостаточно для использования потенциала отечественной научно-технической мысли для преобразования национальной экономики в экономику знаний. Один из главных выводов этого доклада: ни одна инновационная экосистема не зародилась сама по себе. Во всех без исключения странах в её развитии главную роль играло государство – его верная, гибкая и адекватно финансируемая политика. И план советовал российской власти максимально поддержать инновационные преобразования. Рекомендации были адресованы новому президенту Дмитрию Медведеву. За его создание в 2012 году вернувшаяся путинская власть открыла против меня уголовное дело, названное «делом Сколково». Думаю, это крайне символично. Новый класс оказался новой старой власти не нужен. 12. При Медведеве ряд государственных программ, начатых ещё при Путине, свели в общую стратегию. Она была изложена в виде документа. Мы её осуществляли по факту. То есть создавали работающие инструменты развития инноваций. Это четыре проекта – Роснано, Российская венчурная компания, сеть технопарков и Сколково. Роснано вырастает из Российской корпорации нанотехнологий, созданной в 2007 году и преобразованной в 2011-м. Это – государственный инвестор в инновационные компании на поздних стадиях их создания. Дело в том, что перед запуском производства любая идея (стартап), как правило, проходит несколько стадий. На всех с проектом работают разные инвесторы, которые помогают команде не только деньгами, но и своими связями, производственными знаниями и коммерческим опытом.  Сначала инноваторам дают деньги те, кого называют FFF – friends, family and fools – друзья, семья и дураки. Первые две категории – из жалости (ну хорошо – по дружбе), последняя – из жадности и по неопытности.  Инвесторы поумнее, которые уже разбираются в новых технологиях, но не имеют больших денег, и поэтому готовы рисковать, пока проект ещё не вырос, приходят на следующем этапе, убедившись, что команда проекта уже что-то сделала. И на этой ещё сверхрискованной стадии дают небольшие, но деньги, потому что им нравится идея, они могут добавить свои мозги и опыт к идее талантливой молодежи, и заработать на этом.  Потом приходят профессионалы: сначала венчурные фонды, и в самом конце – фонды прямых инвестиций. Последние дают уже большие деньги на то, чтобы превратить полностью работающий проект в масштабное производство или глобальную услугу. Роснано – фонд последней стадии. Он вкладывает деньги, когда есть концепция, прототипы и опытные образцы, и пора строить большой завод.  Его создание – классическая русская история. Роснано придумывает Михаил Ковальчук – влиятельный глава Курчатовского института с «правильными» питерскими корнями. Я помогаю его сотрудникам четко изложить концепцию проекта. Потом, правда, узнаю, что главной целью было завести деньги в институт и там «освоить». Так или иначе, Ковальчук лоббирует тему у Путина. Тот соглашается, и государство создает фонд в 5 млрд долларов. Но в присущей ему манере Путин балансирует человеческий фактор, ставит предприимчивого автора проекта во главе Совета директоров Роснано, но реальной власти не дает. А дает её Чубайсу, только что завершившему реформу энергетики. Точнее, первым главой Роснано был младший партнер Чубайса Леонид Меламед. Но его задачей было подержать место те несколько месяцев, пока главный российский реформатор не закончит свои дела в РАО ЕЭС. Это ему на пользу не пошло – мстительные враги, оставшиеся без финансирования, добились спустя несколько лет ареста Меламеда за те самые месяцы в Роснано. При назначении Чубайса все пришли в ужас. Начинаются скандалы и конфликты. Ковальчук не может добраться до денег, а Чубайс ненавидим научной интеллигенцией и ничего не смыслит в деле инноваций и венчурных инвестиций. Но быстро учится.  Чубайс строит огромную фирму с присущим ему масштабом и решительностью. На Западе в таких фондах работает мало людей – несколько человек, кто принимает решения и десять-пятнадцать аналитиков. А у Чубайса – несколько сот! Ряд производств они полностью убивают неправильными вложениями. Но в итоге, хоть Роснано жутко неэффективна в целом, её отдельные инвестиции успешны. Другой важный институт в этой области – Российская венчурная компания (РВК). её создают ещё в 2006-м. Это «фонд фондов», то есть его задача – софинансировать проекты с иностранными деньгами, приходящими в Россию. Представим себе: в Кремниевой долине есть фонд, готовый финансировать стартапы в России. Его руководству говорят: о’кей, открывайтесь у нас и вкладывайте 100 миллионов. И мы добавим сто миллионов. Без процентов. Чтоб увеличить ваш капитал и норму прибыли, снизив при этом риски.  Это очень разумная инициатива Владимира Евтушенкова, предпринимателя, близкого к бывшему мэру Москвы Ю.М. Лужкову, председателя совета директоров и владелец контрольного пакета акций АФК «Система», что Контролировала сотовую компанию МТС и нефтяную компанию «Башнефть». Евтушенкова лоббирует Герман Греф, ныне президент и председатель правления Сбербанка России, а в период создания РВК - министр экономического развития и торговли Российской Федерации, один из главных архитекторов экономических реформ при Владимире Путине.  Греф видел РВК в качестве возможного запасного аэродрома для себя. Под ним тогда шатается кресло министра экономики. И он планирует, что если уж уходить, то главой РВК. Но, как и в случае с Ковальчуком, Путин дает добро проекту, но не отдает его автору. Грефа ставят на Сбербанк. А на РВК – профессионального менеджера Игоря Агамирзяна – второе лицо в Майкрософте в России. Он делает из компании работающий инструмент. Третий ключевой элемент системы инновационной экономики, стартующий при Путине – технопарки. Это инициатива Анатолия Карачинского, президента IBS Group. Идея – создать российский Бангалор. Бангалор – столица индийского штата КарнатАка. Один из наиболее динамично развивающихся городов Азии, крупнейший научный и индустриальный центр. Его часто называют «индийской силиконовой долиной» за большое количество компаний, связанных с информационными технологиями. Мы хотели профинансировать инфраструктуру городков, где могли бы жить и работать инноваторы. Карачинскому для его проекта Люксофт нужна рядом с Москвой точка, где можно массово размещать программистов, и он просит меня разработать план её создания, а также развернуть агитационную кампанию среди госчиновников (прежде всего – губернаторов). И, вроде, всё получается. Но вмешивается тот самый Греф. В итоге проект делят на проект создания особых экономических зон (и отдают Минэкономики Грефа) и собственно технопарков (за него отвечает Минсвязи Леонида Реймана, Создателя компании сотовой связи Мегафон. Министра связи и информатизации РФ. Учредителя Института современного развития (ИНСОР) и советника президента Медведева). Технопарки поручили построить мне. Ими я и занимаюсь в 2006-2008 гг. – но об этом чуть позже. 13. С этими тремя инфраструктурными элементами, тремя зонами прорывного развития – Роснано, РВК и технопарками – Россия приходит к президентству Медведева.  Он добавляет четвертый элемент – Сколково – интегратор всех компонентов. По сути это тоже технопарк, но с элементом особой экономической зоны. В нем есть механизм, дающий инновационным компаниям по всей стране налоговые льготы, освобождая их почти от всех выплат. Дополнительно ряд из них получают ещё и прямую бесплатную денежную поддержку, как участники (резиденты) проекта. Остальные получают важные услуги: помощь при выходе на международные рынки, презентации западным венчурным фондам (тем, что потом софинансирует РВК), патентное сопровождение и т.д.  Сколково учреждено в 2010м и начинает создаваться в 2011м. Но уже в 2012м, после возвращения Путина, его начинают душить. Под одновременное дружное улюлюканье консерваторов и скептически настроенных к любым государственным инициативам либералов, а также ревнующих к проекту и ещё не чувствующих от него отдачи маститых ученых.  Но взрывной рост в сфере высоких технологий в России к тому времени уже случился. Много молодежи начало предлагать свои идеи и регистрировать новые проекты. Новый класс на глазах крепнет. И численно, и содержательно, и финансово. К 2013 году Россия выходит на первое место в Европе и на третье место в мире как венчурный рынок, отстав только от Штатов и Израиля. Объем годовых инвестиций в хайтек превышает 1 млрд долларов.  Это важное достижение. В СССР экономические и другие показатели сравнивали с уровнем 1913 года – высшей точкой хозяйственного развития империи. Так и 2013 год – высшая точка рынка инноваций в России. А в 2014-м… практически все его элементы теряют смысл. Потому что начинается война с Украиной. И все инноваторы, которые могут уехать – уезжают. А созданные механизмы превращаются в имитации.  Роснано на Западе начинают воспринимать как шпионский центр. Лишают доступа к технологическим решениям. Агамирзян увольняется, после чего РВК начинает финансировать фиктивные венчурные фонды, созданные при власти. Они выглядят как настоящие. А на самом деле – нет. Реальным фондам вкладывать становится почти не во что. Точнее – не в кого. Потому что вложения в хайтек – это всегда вложения в людей. А все деятельные и перспективные специалисты уезжают. Из Сколково тоже. Мы-то его создавали, чтоб они оставались! А теперь главы компаний-резидентов лишь используют госфинансирование, чтобы ехать в Штаты. Для отчетности оставляют в стране научно-исследовательский офис, но вся их добавленная стоимость, вся бизнес-активность идёт за границей. В России остается только то, что вывезти нельзя. 14. Тем временем власти начинают операцию по огосударствлению и введению контроля над крупнейшими хайтек-кампаниями. Мейл.Ру отходит Усманову, ВКонтакте – делят Усманов и Сечин, Рамблер – Мамут, Потанин и т.д.  Многие уезжают. Дольше всех держится Яндекс, но в 2019м по сути сдается и он.  Это – сознательная политика власти, прежде всего, силовиков, в отношении инновационной сферы. Причина – конфликт компрадорской и национальной буржуазии. Это звучащее, как ругательство слово Компрадор (порт. comprador «покупатель») — означает всего лишь местного предпринимателя, посредника между иностранным капиталом и национальным рынком развивающейся страны. Компрадорами европейцы, жившие в Восточной Азии, называли местную прислугу, которую посылали на рынок торговать привезенными товарами. Позже так стали называть местных поставщиков, работавших на иностранные компании, и местных руководителей представительств иностранных фирм. Потом в эпоху колониализма из компрадоров сформировалась так называемая «компрадорская буржуазия», осуществляющая торговое посредничество с иностранными компаниями на внутреннем и внешнем рынках. Она в большой степени зависела от иностранных компаний в экономическом и в политическом плане и нередко использовалась ими в своих интересах. В антиколониальном движении в конце XIX - начале XX веков и между Первой и Второй мировыми войнами, компрадорская буржуазия участия, как правило, не принимала, выполняя функцию «пятой колонны» иностранного влияния. Силовики (за исключением внешней разведки) действуют внутри национальных границ. И в любых трансграничных бизнесах видят угрозу. Так как не могут их полностью контролировать. При этом их психология велит держать всё в кулаке. Но новый класс по определению трансграничен. Его представители – космополиты. Болтаются незнамо где. А так нельзя. Отсюда подход: давайте сгребем их в песочницу. И их ставят перед выбором: вы там или здесь? Те делают выбор, выбирают весь мир, и текут за границу.   Это связано и с деньгами. Но силовики плохо знают, как заработать в этой сфере. Максимум, на что хватает их предпринимательского духу – в «биткойновый бум» 2018го года набить подвалы Лубянки серверами, майнящими виртуальные деньги биткойны. Электричество-то бесплатное. В тот год ФСБ – крупнейший покупатель производительных компьютеров за наш с вами счет.   Майнинг — процесс, аналогичный эмиссии обычных денег, только для виртуальных (крипто) валют. С точки зрения здравого смысла – превращение реальной электроэнергии, потребляемой компьютерами, осуществляющими майнинг, в условные денежные единицы.  Но ломать – не строить, и в двухтысячные годы российские спецслужбы (прежде всего ГРУ и ФСБ) активно рекрутируют хакеров, «компьютерных взломщиков», программистов, намеренно обходящих системы компьютерной безопасности. Сперва хакеры так развлекались, «разминали мозги». Теперь «хакерами» называют всех сетевых злоумышленников, создателей компьютерных вирусов и других цифровых преступников, таких как кардеры, крэкеры, скрипт-кидди, а также специалистов, испытывающих компьютерные системы с целью их защиты. Многие хакеры работают на власти, крупные корпорации или организованные преступные группы. Тех, что в 2016м «блестяще» взломают серверы демократической партии США, обеспечив громкий дипломатический скандал на много лет. И не менее громкий конфликт внутри российских спецслужб: в 2017-м арестовывают Сергея Михайлова – главу 2-го управления Центра информационной безопасности ФСБ. В стиле сталинских времен – прямо на коллегии службы спецназ надевает ему на голову мешок и везет на допрос. За то, что он сообщает Штатам, кто ломает их сервера: это были люди ГРУ, конкурентов ФСБ. Его взяли за измену Родине, но последствия уже не исправить. Много российских компьютерных фирм выбито с международных рынков, как потенциально неблагонадежные и работающие в интересах спецслужб. Пример – антивирусная «Лаборатория Касперского». Результат для нового класса – новый толчок эмиграции. 15. Путин начинает выбивать новый класс ещё в 2012м, после «болотных» протестов. Он не понимает: как так? Эти люди – главные бенефициары его правления. Все инновационные элементы созданы при нем. При Медведеве их система обретает завершенность и получает большой пиар. Бабки людям дают! А они – идут на площадь. Безобразие! Меж тем, люди типа Навального критикуют «Сколково», и его актив относится ко всем государственным проектам скептично. Также им не нравятся поддержанные властями урбанистические проекты в Москве и других городах. Возникает парадоксальная ситуация: оппозиционные лидеры вполне объяснимо критикуют власть, просто потому, что она власть, но их сторонники, многие из которых прямо или косвенно пользуются плодами эти инициатив, подрубают то, что направлено на их благосостояние. Именно программы поддержки инноваций и создание моды «на модернизацию» российским государством вели к быстрому и масштабному росту нового класса вплоть до начала второго путинского периода в 2012 году. Критика этих усилий, не в последнюю очередь, результат иллюзий, порождённых неолиберальными догматиками: мол инновации возникают сами, снизу, без участия государства. Но это – не так. И Кремниевая долина, и Бангалор, и Финляндия, и Южная Корея, и Тайвань, и Бостон, и Израиль, и все их аналоги в мире созданы именно властью.  Кремниевая долина как деловое и культурное пространство прошла ряд этапов. Все они связаны с интересами военно-промышленного комплекса. Началось в 1939м с фирмы Хьюлетт Паккард. И – пошло. ВПК нужно много электронных приборов, от измерительных до коммуникационных. Во время Второй мировой войны актуальна угроза японского вторжения. Поэтому в Калифорнию вливают деньги. А после строят полупроводниковую индустрию – подальше от Восточного побережья, чтоб в случае чего русские не сразу дотянулись. Потом на государственные деньги создают венчурные фонды, как механизм капиталовложений в производство полупроводников. Потом создают Интернет, как проект DARPA, Defense Advanced Research Projects Agency – Агентство продвинутых исследовательских проектов в сфере обороны – управление Министерства обороны США, отвечающее за разработку новых технологий для использования в интересах вооруженных сил. А Интернет уже вводит мир в новую эру – информационную.  То есть Кремниевая долина, это изначально государственный проект. Сейчас она развивается автономно. Но строило её государство, и до сих пор госзаказы играют не последнюю роль в её функционировании.  Американская бюрократия понимает: технологическое развитие необходимо. Иначе потенциальный противник уйдёт вперед. И станет ещё опасней. Но ясно, что обеспечить его только за счет внутреннего ресурса невозможно. Оно трансгранично. Поэтому в Кремниевой долине ещё недавно были готовы инвестировать в зарубежный, в том числе российский хайтек. И уже давно рады качественным специалистам из России. Откуда после возврата Путина идёт массовый отток нового класса, резко усилившийся после аннексии Крыма и начала войны в Донбассе. 16. Новый класс едет. Силовики остаются. И видят: без развития нельзя, но всё меньше людей, способных его делать. Тогда они вводят политику импортозамещения – обещают деньги тем, кто создаст аналоги западных продуктов. Не учитывая их психологию.  Предлагается стандартная бизнес-логика: вы хорошо заработаете, если сделаете то, что нам нужно. И кивают на Дурова, который, копируя Facebook, делает ВКонтакте. И на Яндекс, который копия Google. Типа, вот вам примеры успешного импортозамещения!  Но они не учитывают, что тот же Дуров, сделавший ещё одну копию – Телеграм, как усовершенствованный WhatsApp, всё равно хочет чувствовать, что он меняет мир. Для него это психологически важно. И если он знает, что не мир меняет, а просто берет в нем то, что уже есть, чтобы за бабло скопировать в России – т.е. что он заведомо вторичен по отношению к Западу – это сильно снижает драйв.  Да, импортозамещение – один из источников вялого российского экономического роста до кризиса 2020 года. Пусть 1% в год, но он был. Есть военные заказы. Сельское хозяйство работает за счет внутреннего спроса и сокращения импорта. Девальвация рубля делает более выгодным производство в России. Но, хотя оно и получает этот допинговый, неестественный толчок, страна мощно теряет за счет технологий и инноваций – они уходят. Вместе с людьми. Кроме того, вся элита России, деловая и интеллектуальная, хочет свободно перемещаться по миру. Зарабатывать в стране, а тратить везде. А им предлагают идеологическую формулу осажденной крепости и соответствующий образ жизни в башне или доте. И, таким образом, толкают к выбору в пользу отъезда.  Так российская силовая бюрократия рушит мою сколковскую линию. Состоит она в следующем: мы формируем у нового класса понимание, что здесь вам будет не хуже, чем там. Но при этом компенсируем риски, возникающие, когда он делает здесь, как там. То есть создает в России глобальные продукты.  Это – мощная мотивация: мы можем быть, как они, или даже лучше, не уезжая. Но когда новому классу говорит человек сомнительного интеллекта с большими звездами на погонах: «решайте, вы здесь или там», он отвечает: «знаете, мы, пожалуй, поедем». Именно так четыре пятых людей из хайтека выбирают Запад. Их не присоединяют к успеху, а пытаются использовать, тем самым выпихивая вон.  17. Кремль обрекает страну на догоняющее развитие. Само по себе оно не катастрофа. Таков путь многих стран. Но и оно тоже может быть успешным или провальным. Тут есть две модели: одна – партнерство бюрократии и частного сектора, вторая – когда бюрократия рулит в одиночку. Власть в России выбрала второй путь. И есть гипотеза, что он не сработает. Или сработает намного хуже, чем первый. Тем более, что Россия может не только догонять, но и вести за собой мир. Как СССР. Но к проблеме выбора пути надо отнестись диалектически. Государственная модель развития в мире существует. И бывает успешна, когда мотором инноваций выступает ВПК. Примеры – Израиль и США, где большой государственный военный заказ включает и заказ на инновацию. А частные стартапы поставляют решения. Но это требует от бюрократии четкого понимания и постановки задач.  В России этого нет. Есть имитация. И задел, оставшийся от СССР. Его использовать проще, чем делать новое. Есть спецэффекты, которые можно показать начальству. Но производственная база разрушена. И тех, кто умеет ставить задачи, почти не осталось. Их можно вернуть. Но для этого нужно политическое решение. А его нет. Более того, есть обратное решение: изгнать из страны всех лишних. Желающих странного… Да, с началом войны ВПК в России усилился. И емкость инновационных заказов увеличилась. Но слабо. Так как нет реальной необходимости. Работа идёт для отчета, для показа по телевизору и самоуспокоения: у нас не хуже, чем у них! Мультики, спецэффекты, картинка. Видимость – важней результата.  В Штатах и в Израиле результат инновационного проекта – применение продукта. США, регулярно воюя, его используют. А где применять то, что лепят в России? Как узнать: оно работает или нет? Но ведь можно рассказать! И они рассказывают, как старичок из анекдота, что хвастается соседу: могу, дескать, восемь женщин полюбить за ночь. В 1990х в России важный источник инноваций – это нефтяная промышленность. Тогда это конкурентный рынок, и конкурирующие компании активно применяют новые технологии разработки месторождёний, управления, геологии, геофизики... Но происходит огосударствление отрасли, и число инновационных решений резко сокращается. Потому что конкуренции нет. И запроса на инновации тоже. 18. Но нет и экономических предпосылок краха власти. Хозяйство, построенное на экспорте сырья, нужного миру, в условиях его низкой себестоимости и низких доходов населения, дает большой запас денег в бюджете. Ошибка думать, что экономический кризис свергнет Кремль. Он устойчив. Да, он зависим от мировых цен и боится «черных лебедей».  «Чёрный лебедь» — теория, рассматривающая труднопрогнозируемые и редкие события, которые имеют значительные последствия. Автор теории — Нассим Николас Талеб. В книге «Черный лебедь. Под знаком непредсказуемости» (2007) он ввел термин «события типа „черный лебедь“» (англ. TBS, The Black Swan). Термин «черный лебедь» вырос из латинского выражения «редкая птица на земле, подобная черному лебедю» (лат. rara avis in terris, nigroque simillima cygno) – старейшая известная цитата древнеримского поэта-сатирика Ювенала. С точки зрения Талеба, практически все значимые научные открытия, исторические и политические события, достижения искусства и культуры – события типа «черный лебедь». Их примеры: развитие и внедрение Интернета, Первая мировая война, распад Советского Союза, атака 11 сентября и мировой экономический кризис 2008го года. Талеб отмечает, что человечество неспособно успешно прогнозировать будущее, а его уверенность в своих знаниях опережает сами знания и порождает феномен «сверхуверенности». Опыт коронокризиса 2020 года тут показателен: у Кремля всё равно есть деньги. И профицит бюджета. Потому что экономика мало зависит от бизнеса, а только от природных ресурсов. Но при этом система может рухнуть по сугубо субъективным причинам. И они неизбежны. Именно потому что они субъективны. В перегретом чайнике с плотно закрытой крышкой взрыв может быть спровоцирован любой случайно возникшей трещинкой. Путин стареет. Он живой человек. А система выстроена на нем персонально. Им разрушены все институты власти. Нет регионов. Нет судов. Нет парламента. Нет даже президента. Есть лично Владимир Владимирович Путин. Спикер Госдумы Вячеслав Володин прав: без Путина нет России. Согласен на 100%!  Путин создал все предпосылки, чтобы его исчезновение привело к исчезновению той России, какую мы знаем сейчас. И не дай Бог, чтобы оно повлекло распад страны. Между тем, такая вероятность есть. Потому что ни у кого в России нет достаточного объема полномочий и связей, чтобы заменить Путина. И значит, при его исчезновении окружение будет биться за свои эксклюзивные «поляны». Вертикальные – отраслевые (когда потенциальный преемник осуществляет контроль, например, над ВПК или строительством). И горизонтальные – территориальные (когда он контролирует отдельные регионы – центр, Сибирь и т.д.). Сейчас основное значение имеют вертикальные связи. Но в момент слома, скорее всего, ключевыми станут горизонтальные.  При отсутствии в центре объединяющей фигуры, окружение начнет грызню внутри себя не на жизнь, а на смерть. Проигрывающие пойдут на любое обострение, чтобы отвоевать зоны влияния. У всех игроков уже создан как огромный финансовый, так и силовой ресурсы. Удержит ли в такой ситуации центр страну в современных границах? Большой вопрос. При этом т.н. транзит власти от Путина к иной ключевой фигуре или фигурам исключен. Для этого нужны действительно сильные фигуры. А он таких ликвидирует. Или ставит в зависимость от себя – стравливает, строит между ними сложные отношения.  Так что если Путин и решится на передачу власти при жизни, то его приемником может быть только фигура слабая, компромиссная и подконтрольная вождю. Например – снова Медведев. Но пока Путин жив, условный Медведев будет держаться на его авторитете. А когда он остается один, то, как в старой детской силовой игре – он станет царем горы. Его будут атаковать все, чтобы занять это место. Так что, возможно,  Россию ждет смута. И это – главное преступление Путина.  Он ставит под угрозу существование страны, концентрируя в себе всю власть.  Стране нужна сильная власть, вне сомнения. Но власть институтов, а не личная. Личная власть институты размывает. Нет Сбербанка – есть Греф. Нет ФСБ – есть Патрушев. Нет регионов – есть губернаторы. И все они конкурируют. Лично, а не как главы ведомств, или территории. Не развивая свои участки работы, а высасывая из них все соки. И сам Путин строит над ними сильную власть свою лично. И значит, это сила власти – лишь иллюзия, которая в любой момент растает, как дым. Путин – не диктатор и не великий вождь. Он паук в центре паутины. Паук помирает, и паутина вместе с ним. Хотим ли мы выжить?.. 19. Бертольд Брехт однажды написал: «лишь бедные отважны. Потому что у них нет надежды. Вставать каждый день, чтобы пахать в поле, пока идёт война, растить детей, у которых нет будущего, жить в бедности – вот что требует отваги». Это из пьесы «Мамаша Кураж и её дети», написанной в 1939 году.  Новый класс, как правило, не беден. Но он и не ощущает себя богатым. Нищие не бунтуют. Поднимаются те, кто знает, что они могут получить и не получают от жизни. Которые видят несправедливость, но не боятся потерять ту малость, что имеют. У которых есть вкус к жизни, но которым не дают его удовлетворить. Думаю, главное, что мешает восстанию нового класса в России – его мобильность. Мир слишком велик и разнообразен, в нем столько возможностей, а авиабилеты не так уж дороги, так что каждый день всё новые потенциальные революционеры едут туда, где им рады. Поэтому Путин не закрывает границы, хотя регулярно власть распускает слухи, что это может произойти. Уезжайте, скатертью дорога!  Что в такой обстановке делать новому классу? Жить, работать, добиваться успеха, по возможности участвуя и помогая дееспособным гражданским и политическим структурам. Кто посмелее – выходить на митинги, выражая отношение к действиям властей, как летом-осенью 2019 года. Но прежде всего – работать, расти и готовиться. К целенаправленному политическому действию, когда система начнет рушиться. А тем, кого вынудили покинуть страну – готовиться к возвращению.  Россию ждет хаос, слом управленческих и хозяйственных связей. Тогда ей станут нужны инновации. И технологические, и социальные. Чтоб выжить. Это будет время больших проектов, стремительных карьер и свободной самореализации. Того, к чему стремится новый класс.

О ВЛАСТИ. ЧАСТЬ 1

В Америке есть средний класс.  А есть – Марк Цукерберг.  Средний класс – это не про доходы. Так часто думают, но ошибаются. Средний класс – это про то, как ими распорядиться. Это про стиль жизни – где жить, как отдыхать, что покупать, куда ходить, чем заниматься. Да, все эти возможности требуют доходов. Но в каждой стране они разные.  В любом случае, Марк Цукерберг – один из богатейших людей мира.  Но при этом его стиль жизни – стиль среднего класса.  У него простая машина, он ест там же, где обычные люди, носит футболку и кроссовки... Несмотря на его миллиарды. А у европейского аристократа денег в миллиард раз меньше, но он на понтовой машине едет в Монте-Карло играть в казино. И по стилю жизни – элита.  Ничтожное меньшинство жителей России – олигархи и бюрократы высших каст ощущают себя такими аристократами – хозяевами жизни при путинском режиме.  У них с Цукербергом разные тусовки. Они представляют старый эксплуататорский класс и его обслугу. А Марк – один из ярчайших людей нового класса. «Наш человек» – вот, что я могу про него сказать. Но при этом новый класс в Штатах, несмотря на гипотезу Флориды о его высокой значимости, это люди, в отношении которых во многом ещё действует определение: «taxation without representation». «Нет налогам без представительства» — это лозунг, использовавшийся в качестве главной претензии британских колонистов в Северной Америке к королевской власти и колониальной администрации и широко использовавшийся в ходе Американской революции. Лозунг возник в 50-х - 60-х годах XVIII века, когда британские колонисты в Америке стали осознавать, что несмотря на своё значительное число и хозяйственную деятельность, облагавшуюся налогами, они не обладают представительством в британском парламенте и не могут реализовывать свои права, гарантированные британским Биллем о правах, принятым в 1689 году. Так вот получается, что новый класс трудится и платит налоги, но во власти почти не представлен. Книга Ричарда Флориды (я говорил о ней в предыдущей главе) выходит в 2002 году, а первого конгрессмена из Кремниевой долины избирают только в 2016м.  Его зовут Ро Ханна. Он индиец. Демократ. До избрания в Конгресс преподавал в Стэнфорде, и в качестве юриста работал с хайтек-компаниями. Меня с ним познакомил мой друг Виталий Шкляров, крутой политтехнолог, живущий в Америке, который помогал ему выиграть выборы. «Наш человек», – говорит он мне. В 2014 году Ро пытается пройти в Конгресс от 17-го избирательного округа, куда входят Сан-Хосе, Саннивейл, Купертино и другие города части Калифорнии, известной человечеству как Кремниевая долина – глобальный центр высоких технологий. Попытка неудачна. Хотя Ханну поддерживают Facebook, Google и другие флагманы передовых технологий. Ему не хватает голосов, выигрывает один из самых старых конгрессменов Майк Хонда, которого в Долине знают, прежде всего, за строительство музея памяти репрессированных во время Второй мировой войны американских японцев (хотя на самом деле у него много реальных заслуг, но народная память причудлива). Дисциплинированные азиаты кладут на лопатки новый класс. Но Ханна не так прост. Он объединяется с левым Берни Сандерсом, и со второго раза проходит в Конгресс. В 2019м он уже один из руководителей избирательной кампании сенатора-социалиста, и новый класс говорит тому: «Наш человек»! Увы, пока избирательные системы устроены так, что политический голос нового класса всё ещё слышен слабо. В процентном отношении он сравнительно невелик. Поэтому ему сложно получить представительство. Даже если он борется за него в Кремниевой долине. Но это на глазах меняется. Наших людей в политике становится всё больше. 2. Включение нового класса в политику всерьез пугает старые элиты. Яркий пример – попытка американских федеральных законодателей от обеих партий 29 июля 2020 года устроить показательную экзекуцию главам четырех самых мощных компаний индустрии инноваций в США. На слушания в Конгресс пригласили генерального директора Google Сундара Пичаи; генерального директора Apple Тима Кука; основателя компании Амазон и владельца издательского дома The Washington Post Джеффа Безоса и Марка Цукерберга – создателя глобальной социальной сети Facebook. И стали придирчиво выяснять: а не слишком ли большую реальную власть в Америке и мире постепенно прибирает к рукам эта четверка? Мы, дескать, Конгресс – власть законодательная. Президент США Дональд Трамп – власть исполнительная. А эти ребята выходит – власть технологическая и информационная. Мало того, что они лично принадлежат к числу богатейших людей мира, так они ещё могут делать в сфере коммуникаций фактически что угодно. И мы даже не будем знать – что. Зря, что ли, Трамп прямо в разгар слушаний раздраженно написал в своем Twitter’е: «Если Конгресс не восстановит справедливость в деле Большого Теха (Big Tech), что следовало сделать много лет назад, я сделаю это собственным указом. В Вашингтоне годами ведутся ОДНИ РАЗГОВОРЫ и НИКАКИХ ДЕЙСТВИЙ, люди нашей Страны сыты по горло». При этом под «людьми нашей Страны» он, очевидно, имел в виду, прежде всего, себя. Забыв при этом, что пользуется информационной системой, созданной в 2006 году Джеком Дорси, работающим и ныне генеральным директором Twitter. Трамп принадлежит к числу активных пользователей этой службы, которая в четвертом квартале 2019 года превысила 1 млрд долларов. При этом президент США – всего лишь один из 152 млн человек, ежедневно использующих Twitter.  Джека Дорси на слушания в Конгресс не приглашали. Но и конгрессмены, и Трамп, и его команда, и его избирательный штаб, хорошо понимают, что и Twitter, и Google, и Amazon, и Apple, и Facebook могут быть и будут самым активным образом использованы в ходе президентской избирательной кампании 2020 года. Их, собственно, к концу июля уже вовсю использовали именно в этих целях. И, очевидно, у Трампа возникли опасения, что не только в его пользу, но и против. Причем против – успешней.  Все СМИ всегда треплют политикам нервы. Всех их используют другие политики. К этому все привыкли. Но СМИ – это только распространители информации, а соцсети – это же ещё и политические организаторы, и их владельцы имеют куда как больше власти, чем медиамагнаты. Причем, в отличие от вполне классово близких Рупертов Мердоков из News Corp, Fox News и Тедов Тернеров (Time Warner, CNN) владельцы хай-тек компаний нынешней элите совершенно чужды. В новой ситуации узкий элитный круг делящих власть вдруг резко размыкается посторонними. Это слово – «власть» – ключевое в этой истории. Во вступительном слове модератор слушаний конгрессмен-демократ Дэвид Сисиллини изложил претензии политиков к IT-компаниям. Они, де, и создают неравные условия для ведения бизнеса; и цены у них хищнические; и услуги они дополнительные навязывают (а также продукты); рыночная капитализация Amazon – триллион долларов; Facebook монополизировал социальные сети; Apple – производит и продает не только смартфоны, но и программы с услугами. Всем этим он, конечно, мог напугать большинство наблюдавших это шоу американских избирателей и покупателей не больше, чем ежа – голой задницей. И потому в самом конце своей речи указал на реальную причину волнения президента, своего и своих коллег и приглашения инновационных предпринимателей в Конгресс. Он назвал это «непропорциональной концентрацией влияния».  – У них просто too much power, – заявил Сисиллини, – слишком много власти.  Обычно, когда люди так говорят, они обвиняют других в том, в чем виноваты сами. Громче всех «держи вора» кричит сам вор. Конгрессмены, чаще всего общающиеся с избирателями, понимают, что их новое поколение слушает куда меньше красоток из Инстаграма, или даже японского паренька из TikTok. Но если вчера это было досадно, но не принципиально – молодежь все равно игнорирует выборы – то в последние годы по всему миру начали ходить волны революций и протестов, начатых в Twitter и Youtube. Власть имущие понимают, что настала пора делиться, и пытаются сопротивляться. Чему именно не пропорционально влияние компаний Big Tech’а – этого авангарда глобального и американского нового класса? Видимо – представлениям старых элит о том кому и какая должна принадлежать в обществе мера и доля власти. Не зря же, перечисляя грехи приглашенных, Сисиллини напомнил, что «концентрация экономической власти ведет к концентрации власти политической». Конечно, такие слушания были бы вряд ли необходимы, если бы новый класс имел достойное его роли в экономике представительство в органах власти. Тогда бы инноваторам не пришлось напоминать законодателям, что 84% всех приложений в AppStore бесплатны, а размер комиссии для программистов Apple не меняла с 2008 года; что Аmazon в последние 10 лет инвестировал в США 270 млрд долларов и создал сотни тысяч новых рабочих мест. А это – так.  Так какой же вывод следует сделать новому классу из этой поучительной истории? Ему необходимо быстро и значительно расширить и усилить своё присутствие в политической власти. Подобно тому, как когда-то это сделал рабочий класс Европы и Америки. Хотя бы потому, что лидеры Big Tech’а – дети того самого, традиционного пролетариата. Тим Кук – сын рабочего верфи и домохозяйки из Алабамы. Джефф Безос – приемный ребенок эмигранта с Кубы. Сундарараджан Пичаи – сын электрика из южной Индии. Марк Цукерберг – внук евреев-беженцев из Германии, Австрии и Польши, чьи родители-врачи – американцы в первом поколении.  Все они сумели получить образование, все сумели сделать деньги, все спонсируют благотворительные проекты и инвестируют в развитие. Их пример – образец делового успеха в создании нового мира для миллионов детей рабочего класса. И, надеюсь, они и тысячи таких как они, решат задачу, которая, очевидно, становится ключевой, и на высокую актуальность которой в страхе указали в июле 2020го Трамп и его конгрессмены – задачу политического представительства нового класса.  3. Так обстоят дела в Штатах. А в России эта проблема ощущается куда более остро. Новый класс вообще не интегрирован в политическую систему. У многих из них это вызывает вопрос. Для них власть – это странные люди, которых они не понимают и говорят с ними на разных языках.  Как класс, они не представлены и в политических партиях. Робкие одиночные попытки есть. Например – партийный проект автора игры World of Tanks Вячеслава Макарова. И это показывает, что процесс идет. Мотивация этих людей направлена на изменение мира, а главный его инструмент – политическая система – для них закрыт. Это совпадает с классовой теорией Маркса и Энгельса, которые учат: в каждой эпохе есть класс-гегемон, производящий наибольший прибавочный продукт. В современном мире его рождает сфера технологий. Именно там создают главные богатства современного мира. И у тех, кто это делает возникает логичный запрос на то, чтобы решать, как и на что их тратить. Они хотят определять условия труда, контролировать средства производства.  В индустриальную эпоху своего политического представительства требует рабочий класс и совершает свои революции. Они разные, и по-разному успешны, но именно из них возникают социальные государства Европы.  В XXI веке, как я пишу в предыдущей главе, роль пролетариата играет новый класс. Пролетариат создавал свои организации – рабочие партии и профсоюзы. Они упорно, последовательно, подчас долгой, в суровой борьбе заставляли правящие классы идти им навстречу. Новый класс начинает делать то же самое.  Как будет развиваться этот процесс в России – эволюционно и мирно или бурно и с применением политического насилия? Мы ещё не знаем. Но опыт учит: наша страна в силу общей слабости её государственных институтов и склонности властей к применению неадекватно жестких мер в отношении любой дееспособной оппозиции, к сожалению, более склонна к скачкообразным переменам. 4. В 2009-м социологи Фонда «Общественное мнение» (ФОМ) объявили: около 15% населения России ведут себя не так, как остальные. По-другому работают, не так отдыхают и лечатся. У них разные политические взгляды, но сходные ценности, базирующиеся на тезисе: «как поработаешь, так и поешь» (большинство же считает, что сильнее зависит от обстоятельств, чем от собственных усилий).  ФОМ назвал этих людей «людьми-XXI». Я скажу проще: это и есть новый класс. И судя по происходящему в российских социальных сетях, примерно тогда же – на рубеже десятилетий – началось постепенное сознание им общности своих интересов. Этот процесс продолжается. И важно, чтобы он шёл успешно. Для этого нужна интенсивная коммуникация, обсуждение проблем, задач и методов их решения. Новый класс, как передовая потенциально революционная сила – это и адресат, и источник важного опыта, знаний и идей. Обычно он обсуждает их в виртуальном пространстве. Но это не значит, что не нужны такие средства коммуникации, как бумажные издания, газеты… На самом деле,  вопрос о массовой газете – это вопрос о возможности солидарного революционного действия. Нынешние масштабы и условия деятельности нового класса делают необходимым его союз со стремительно беднеющим большинством – промышленным рабочим классом.    В начале ХХ века Ленин и его соратники проектируют и в 1917 году осуществляют социальную революцию при очень скромной численности пролетариата и огромной массе предыдущего класса-гегемона: крестьян. Ленин знает: без их союза ничего не выйдет. И делает всё, чтоб он состоялся. В статье «Пролетариат и крестьянство» он пишет, что отношение к сельским труженикам «должно быть отношением не только сочувствия, но и поддержки, и не только поддержки, но и “натравливания” (на помещиков, буржуазию и власти - И.П.)».  И далее: «Российская социал-демократическая рабочая партия… стремится к полному избавлению всех трудящихся от всякой эксплуатации и поддерживает всякое революционное движение против современного общественного и политического строя». А также энергично «поддерживает современное крестьянское движение, отстаивая все революционные меры, способные улучшить положение крестьянства». В 1922 году при Ленине этот тезис оказался закрепленным в земельной реформе, фактически доведшей до конца подходы Петра Столыпина.  Столыпинская аграрная реформа — обобщённое название широкого комплекса мероприятий в области сельского хозяйства, проводившихся правительством России под руководством премьера Столыпина, начиная с 1906 года. Основными направлениями реформы были передача надельных земель в собственность крестьян, постепенное упразднение сельской общины как коллективного собственника земель, широкое кредитование крестьян, скупка помещичьих земель для перепродажи крестьянам на льготных условиях, землеустройство, позволяющее оптимизировать крестьянское хозяйство за счёт ликвидации чересполосицы.  Февральская революция стала концом реформы. Временное правительство не смогло добиться даже минимального уровня контроля за ситуацией в деревне. Немедленно начался захват помещичьих земель и разорение усадеб. Во многих случаях, такому же захвату подвергались и частновладельческие земли наиболее преуспевших крестьян. В результате, к концу 1917 года помещичье землевладение было окончательно уничтожено, а крестьянскому частному землевладению был нанесён огромный урон. Большинство земель, ранее закреплённых в собственность, было переделено между крестьянами по уравнительному принципу. Земельный кодекс 1922 года выражал стремление большевиков к замирению деревни путём закрепления status quo. Советская власть признала все формы землевладения (общинную, индивидуальную, коллективную), кроме помещичьей. Частная собственность была заменена бессрочным правом владения и пользования без права её продажи. В результате, крестьяне-собственники на отрубах, бывшие главной целью столыпинской реформы, в некоторых случаях смогли просуществовать до коллективизации 1928-1937 гг., которая разрушила последние остатки аграрного строя старой России.  Союз крестьянства и рабочих, к которому Ленин вернулся в 1922м, и который фактически и лежал в основе НЭПа - я абсолютно убежден, что НЭП был не столько про торговлю, сколько про мелкое производство, особенно сельское, оказался отвергнут при Сталине во имя индустриализации. Последствия известны: огромные жертвы и Голодомор. В наше время, как мы уже знаем, миссию передового класса-гегемона – главного агента перемен – играет небольшой новый класс. А социальную роль крестьян, консервативных и инертных, но объективно враждебных власти – рабочие.  5. Следовательно, перед авангардной, политически деятельной частью нового класса стоит та же задача, что когда-то перед Лениным и социал-демократами: убедить рабочий класс (условный Уралвагонзавод) и всех недовольных режимом, что они и мы – союзники.  Для этого надо сделать так, чтобы они прочли эту книгу и вообще – постоянно знакомились с нашими идеями, как возможные партнеры по революционному действию. Нам предстоит начать совместную работу задолго до того, как производство эволюционно изменится. И наши союзники должны быть уверены: после победы новый класс их не бросит на произвол судьбы, а наоборот – поможет обрести благополучие – высокий и стабильный доход и блага жизни, которых они достойны. Поэтому вопрос о газете – важнейший. Газета – это инструмент-связка между трудящимися традиционных сфер и индустрий, и новым революционным классом. её адресат – не программист, не брокер и не дизайнер. Они прочтут и обсудят наши идеи в Сети. Адресат газеты – «Уралвагонзавод».  Он должен знать, что ему есть место в будущем, которое мы строим. Нужен союз с нами, чтобы снести тех, кто держит власть в Москве, а живет при этом в Ницце, и ест в Монте-Карло. И что  новая система будет гармонично работать, потому что мы загрузим существующее производство и создадим новые рабочие места. Ведь люди носят не виртуальную, а реальную одежду, заливают реальный бензин в бак реальной машины, строят дорогу из реального асфальта и едут по ней за настоящей едой. Всё это создают труженики промышленности и сельского хозяйства.  Речь не о дотациях убыточным производствам, а о выравнивании экономических условий с помощью налоговых, инвестиционных и других инструментов. Общество должно знать: ключ к устойчивому развитию – индустриальное производство. Но ему необходимо постоянно развивающаяся и растущая высокотехнологичная составляющая.  Сохранение промышленного потенциала и развитие высоких технологий на своей производственной базе – приоритет государства в любой стране. Это основа нашей будущей экономической политики. А сейчас власть закручивает социальные гайки. Заставляет затягивать пояса пенсионной реформой. Бюджет пухнет от денег. У него огромный профицит. Высвободившиеся средства никуда не вкладывают. Нет массового строительства дорог, способного повлечь инновации – новый бетон, асфальт, материалы... Нет модернизации металлургии, создающей новые наносоставы. Нет новой энергетики. Ничего этого нет. Как следствие, приложение сил обоих классов – нового и рабочего – ограничено. А вместе с ним – нет возможности достойной и благополучной жизни для большинства. Эта ситуация аналогична той, в какой находились угнетенные классы в России в начале ХХ века. Той, с какой имели дело соратники Ленина и он сам. 6. …Мне 8 лет. Мы с родителями идем по Волге на пароходе «Афанасий Никитин». Для меня это плавание – как хождение за три моря. Я вижу древние русские города; зигзаги истории и политики: у этого крыльца убили царевича Димитрия; здесь восстали белочехи; тут Иван Грозный покорял гордую Татарию; а в этом пропитанном кровью кургане сгинула гитлеровская армия… Но главным впечатлением становится Ульяновск.  Мы плывем, а отец рассказывает мне увлекательную историю нашей семьи. И я узнаю: мой прадед и отец Ленина (кстати, по нынешним понятиям – представители среднего класса) были хорошо знакомы. Павел Яковлевич Пономарев даже стал по рекомендации Ильи Николаевича Ульянова губернским руководителем народных училищ Казанского учебного округа; только Ульянов – в Симбирске, а мой предок – в Саратове. То есть он знал Ленина ребенком! Может, сейчас такое открытие для молодежи – пустой звук, а меня, октябренка-будущего-пионера-и-коммуниста, известие, что Павел Пономарев – это на самом деле апостол Павел из Библии, поразило бы меньше. Я излазил весь ульяновский комплекс музея Ленина. Что я искал? Совместное фото? Плюшевого мишку, подаренного прадедом маленькому Володе? Не знаю. Но занимаюсь я Ильичом всерьез. Вернувшись, делаю толстый альбом с материалами музея и дарю родной школе (получив первую пятерку с плюсом по истории). И читаю Ленина! Внимательно, от корки до корки, продираясь сквозь непонятную ругань с оппонентами. Тогда меня удивляет, почему он постоянно спорит с соратниками о рабочем классе и о том, что на него надо делать ставку. Почему ему приходится это доказывать собственной партии? Ведь ясно же: этот класс самый угнетенный, самый передовой.  А советским взрослым ясно другое: ну какой он – авангард? Вон гегемон – бухает пиво и водку во дворе, забивает козла. А передовики в однотипных костюмах, которых показывают на парадных съездах и собраниях, решений принимают не больше, чем сейчас депутаты-единороссы. Кстати, в полном соответствии с марксистской теорией, определяющей рабочего в индустриальном обществе как «придаток машин».  Зачем Ленин спорит о рабочих? Казалось бы, даже его знаменитая кухарка будет успешнее у руля государства – она хоть не пьет. Ответ я нахожу годы спустя. Его дают Маркс и Энгельс в своих ранних работах. Где они, впрочем, ещё не решаются настаивать на этой экстравагантной гипотезе. Суть её в том, что любой революционер ищет свою социальную базу: рычаг и точку опоры, чтоб с их помощью перевернуть мир. Что значит – перевернуть? Что ничто не будет связывать новый и старый порядок. Это нужно новому передовому классу, возникающему в предыдущей формации, но не владеющему средствами производства и крупными активами. Это ситуация, когда ему «нечего терять кроме своих цепей». Как марксову пролетариату, который, несмотря на это, «приобретет весь мир».  7. В XIX веке, когда феодалы ещё владеют землей, таможенные барьеры мешают торговле и т.д., передовой класс – буржуазия. Главная сила антифеодальной революции. Как ни бедны и бесправны крестьяне, они могут лишь бунтовать против помещиков и властей, но не требовать смены строя. Рабочих мало, в них постепенно превращают крестьян, но значимое их число появится лишь в зрелой фазе развития капитализма.  В начале XX века в России есть очень малочисленный пролетариат умственного труда – изобретатели, исследователи, мыслители, естествоиспытатели и т.п. Их образ жизни и жизненная логика – логика буржуа. Они создают нечто локально полезное бизнесу или нужное всему человечеству, берут патенты и живут на отчисления от них, являясь по сути рантье – подотрядом буржуазии.   Большинство ученых в стране – государственные служащие, как, например, создатель радио профессор Александр Попов или открывший условные рефлексы академик Иван Павлов... Они, согласно марксистской теории – люмпен-пролетариат. В эпоху, когда живут и творят Попов и Павлов, ученые на государственном жаловании – это (за рядом немногих исключений) опора правящих классов, аристократии и буржуазии. При этом словечке – люмпен – у нас обычно перед глазами встает опустившийся алкаш или подзаборный гопник. На самом деле это социологический термин, имеющий совершенно иное значение. Его придумал в XIX веке тот самый Карл Маркс, оттолкнувшись от немецкого слова Lumpen – тряпье, лохмотья.  Люмпен по определению — это лицо, не имеющее собственности и профессии, живущее случайными заработками или пользующееся государственными социальными пособиями в различных формах. Оно не принадлежит ни к какому классу и готово повиноваться сильному, то есть обладающему в данный момент реальной властью. Явление люмпенизации появилось лишь при капитализме, так как на предыдущих этапах общественной жизни разнообразие общин и сословий удерживало их членов от превращения в изгоев общества даже на самых низших уровнях социальной иерархии, а изгнание, исключение из такого сообщества было карой, равноценной смертной казни. Кстати, нравственная составляющая поведения человека, будь он алкоголик, бандит или проститутка, вторична, а отношение к средствам производства и участие в общественном разделении труда – первично в определении принадлежности к люмпенам. При Наполеоне III во Франции люмпен-пролетариат стал опорой бонапартизма,  тогда же в России – царизма, а сейчас в России – путинизма. Бонапартизм - это термин, который был введен для обозначения военной диктатуры, установленной во Франции в 1799 после Великой французской революции Наполеоном Бонапартом, и особенно диктатуры Луи Бонапарта (Наполеона III), пришедшего к власти в 1851 г. после поражения Революции 1848 года. В дальнейшем термин был распространён на любую контрреволюционную диктатуру крупной буржуазии, опирающуюся на силовиков и реакционно настроенные слои люмпен-пролетариата. Ленин писал, что «бонапартизм есть форма правления, которая вырастает из контрреволюционности буржуазии в обстановке демократических преобразований и демократической революции» . Бонапартизм сочетает социальную демагогию с активной шовинистической пропагандой и агрессией, с политикой удушения демократических свобод и революционного движения путём широкого использования полицейско-бюрократического аппарата и церкви.  Путинизм, это тот же бонапартизм – смычка государственной и силовой бюрократии. Этот союз олигархов и чиновников превращает огромную часть населения современной России в люмпен-пролетариат, составляющий немалую часть населения – около 55%! Лишь чуть больше 10% граждан занято в малом бизнесе (22% от работающих, в то время, как норма для западных стран – две трети от экономически активного населения). Доля рабочих у нас – менее 15% населения, из них на непосредственно на производствах занято лишь около половины. Я здесь опираюсь на данные Росстата, который дает общее число занятых в РФ на 2017 год в размере 71 млн человек, т.е. около 50% от населения. Примерно 27% занятых – рабочие специальности. Менее 9% - сельское хозяйство. В бюджетной сфере работает свыше 33 млн. человек. ещё 46 млн. человек – пенсионеры, которые, согласно определению, также должны быть отнесены к люмпен-пролетариату, как живущие на государственное пособие.  В предреволюционной России численность рабочих в стране не превышала 10%. Крестьян было около 70%. Буржуа крупных и мелких – 15%. При этом замысел Ленина когда-то состоял в том, чтобы проскочить этап капитализма и строить социализм, ставя на самую малочисленную социальную группу. Если бы, как в Европе, буржуазия успела численно подрасти, у него бы это не вышло, но в России царизм сдерживал её рост. И сейчас, как мы видим по приведенным цифрам, Россия находится в схожей ситуации. При этом «людей-XXI» – то есть нового класса – по сведениям ФОМ – 15%. Это цифра, скорее всего, слегка завышена, если взять занятых в сфере услуг, ИТР, управленческий и предпринимательские слои в официальной статистике занятых. Но в процентном отношении это всё равно больше, чем рабочих в 1917 году. Можно сказать, что роль крестьян столетней давности перешла к рабочим и пенсионерам – они недовольны, живут бедно, клянут власть, но пока не хотят менять строй – не видят выгодной альтернативы. А революционная роль пролетариата переходит к новому классу. Его ряды растут. Приток из продвинутых групп буржуазии и интеллигенции ускоряется, и даже массовая эмиграция не может его остановить.  Но он, хотя не имеет надлежащих прав, пока слабо сознает свои политические интересы. Их осознанность зависит от организованной, массовой и успешной разъяснительной работы. Аудитория к ней готова. Ей доступны современные средства коммуникации. Она имеет хорошие навыки обсуждения широкого круга тем разной степени сложности, обмена мнениями и овладения новыми компетенциями. При этом её члены далеко не всегда готовы уехать из страны. Новый класс уже во многом контролирует информацию и технологии – главные ценности современной экономики.  Доля этого контроля растет. А это значит, что приход к политической власти тех, кто создает главные экономические ценности, неизбежен. Но чтобы осуществить эту неизбежность в ближайшем будущем, важно, чтобы этот класс, которому «нечего терять, кроме своих цепей» шёл в борьбе за власть «до конца, до полной победы», как пишет Маркс. Нам говорят: сегодня цепи – это средства подключения к Сети. Что ж, – ответим мы, – мы превратим их в связи, объединяющие тех, кто «преобразует мир по собственному образу и подобию», современный пролетариат – новый класс. Самый продвинутый, но самый бесправный; самый заметный, но лишенный своего голоса; самый влиятельный, но и самый беспомощный.  8. Сто лет назад Ленин и его сторонники сознавали своё бесправие. Кого-то (евреев, поляков, прибалтов, кавказцев) дискриминировали по национальному и религиозному признаку, кого-то – по имущественному, а кто-то просто читал о прогрессе и сочувствовал тем, кому на Руси жить тяжело. Но изменить эту жизнь своими силами они не могли.  А Ленин, сын, говоря современным языком, начальника департамента образования и дочери еврейского врача, овладевал передовой теорией и практикой борьбы – самыми инновационными гуманитарными технологиями своей эпохи.  Он знал: передовой класс – пролетариат. А цель и путь к ней укажет политическая сила, вооруженная теорией преобразования мира. Важный эпизод его биографии – протесты в Казанском университете – по значению сравним с протестами 2011-2012 годов. Живи Ленин сейчас, он был бы с нами, и первым бы пришел на Болотную.  Мы знаем его опыт. Включая опыт перехвата власти аппаратом «красной бюрократии». Учитывая его, мы не отдадим власть никому. Новый класс распорядится властью лучше, чем рабочие и крестьяне в 1917 году.  Но повторяю: чтобы её взять, нам надо осознать общность своих интересов. И обрести общее – классовое – сознание.  Сейчас новый класс работает на капитал и власть. Нам пора работать на себя. Работать не только в интересах нового класса, но и в интересах всего российского общества. Спасая себя, мы спасаем науку, культуру, образование, производство и демократию. Потому что уже сейчас новый класс подспудно определяет жизнь страны – чертит планы и развивает производства, управляет добычей и продает нефть, создает Яндекс и ВКонтакте, готовит решения во всех областях. Но принимают эти решения пока что элиты. И при этом чувствуют угрозу себе. Потому что знают: новый класс очень многое умеет. Например – сговариваться через слабо контролируемые властями компьютерные сети.  При этом ему чужды архаические «морковки» монархии, скреп и псевдоэлитарности. Как и иллюзия обогащения на царевой службе. Ему не промоешь голову «Домом-2». Не отгородишь от мира. Даже не посадишь на пароход и не отправишь в дальние дали – нас слишком много. И наша главная ценность – свобода самореализации. Она – условие всего: и высокого социального статуса, и финансового благополучия, и уважения сограждан. 

О НОВОМ КЛАССЕ

Утро 5 декабря 2011 года не задалось. Накануне прошли вторые для меня выборы в Государственную думу. Результат был парадоксальным. Мы почти удвоили свой результат в сравнении с 2007 годом, но поскольку моя партия «Справедливая Россия» и в целом выступила очень хорошо, то по российской избирательной системе нам не удалось взять в Новосибирской области два депутатских мандата, на что рассчитывали. Вдобавок сам день выборов 4 декабря был на редкость сумбурным.  Сначала на меня свалилась провокация, когда некоторые (впоследствии идентифицированные) граждане разослали кучу спама с призывом голосовать за нас, что вызвало в Новосибирске волну возмущения. Кроме того, пока я колесил с избирательного участка на участок, подбадривая наблюдателей сразу от всех партий, у меня беспрерывно звонил телефон. Многочисленные друзья из «Левого фронта» одни за одним возбужденно кричали в трубку, что Удальцова вновь задержали на акции протеста, на сей раз прямо в Кремле, куда он ворвался, упреждая подсчет голосов. А сразу после волны левых позвонил старый приятель Денис Билунов – один из лидеров московских либералов. И каким-то торопливо-вкрадчивым голосом, будто его телефон слушала не только ФСБ, но и Ми-6 вместе с Моссад, рассказал о «важнейшей акции» на следующий день, куда должен прийти «каждый честный человек», и я просто обязан прилететь из Сибири, чтобы на ней выступить. «Ага, – подумал я, – перед сотней завсегдатаев лимоновско-каспаровских Стратегий-31, которые на такие митинги ходят». Но в запарке опрометчиво пообещал прилететь, раз уж «все будут». Решимость лететь, впрочем, быстро забылась, когда я приехал в свой штаб, и нашел там мою супругу Катю в белом полушубке, которая решила сделать мне сюрприз, и неожиданно прилетела из Москвы на подсчет голосов. Я, надо признаться, в одном Путина очень хорошо понимаю: семью не надо впутывать в политику, и мне это ранее удавалось, несмотря на острое неудовольствие искренне желавшей мне помочь Катерины. Но тут деваться уже было некуда.  – Так, котик, снимай шубу, одевай куртку и давай на участок, на 1468м в Октябрьском районе провал, там наблюдателей нет, закроешь!  Народ в штабе изумленно открыл рот.  – А вы чего стоите? Сейчас все по участкам поедем! Работаем! В общем, ночь вышла бессонной и резко отличавшейся от той, что была у меня в 2007м году, когда в нашем штабе собрался весь цвет новосибирской журналистики на торжественный просмотр только что вышедшего фильма «День выборов». Народ тогда хором горланил песню Шнура про кандидатов, и с особым наслаждением вместе с Макаревичем «клал на московский Спартак», вообще-то любимый клуб моего отца. А в 2011м я уже и не помню, как пережил ночь, утром уложил обиженную жену спать, и в статусе дважды депутата погнал в аэропорт, чтобы успеть на митинг к Билунову. 2. До аэропорта-то я доехал, и даже дошел до зала ожидания и сел в кресло. Вот только следующее, что я помню, это какой-то мужик, нависший надо мной и выглядящий, как тот товарищ с Колымы, что так и не понял, зачем Володька сбрил усы .  Мои усы и даже борода были на месте, но он всё равно сочувственно тряс меня за плечо: «Илья Владимирович? Вы же Пономарев, да? Вы свой самолет не проспали? Тут никого нет уже!» Да, самолет я действительно проспал. Причем, крепко так проспал, часа на два. Но между Москвой и Новосибирском рейсов летало много, так что я поменял билет и всё-таки улетел. Но на митинг, увы, опоздал. Пока я ехал из аэропорта, Билунов мне рассказывал по телефону круче комментатора Озерова, как разворачивались события. Я поспел как раз к шапочному разбору: на подходе к Лубянке «винтили» прокричавшего свой знаменитый призыв к хомячкам Навального.  Помните, он тогда заявил: «Они могут называть нас микроблоггерами, сетевыми хомячками. Я – сетевой хомячок, и я перегрызу глотку этим скотам!».  Глядя на народ, я понял: этот митинг войдет в историю. Люди, вышедшие тогда на улицу, резко отличались от знакомых всем «профессиональных протестующих». Главный российский политический эксперт, Владислав Сурков назвал их «рассерженными горожанами». Добавив, что на улицу вышли «лучшие». Не знаю, лучшие или нет. Выходит, остальных надо признать худшими? А те, что вышли тогда же, но не на Болотную, а на Поклонную – они какие? А те, что с тех пор выходили много раз – включая лето-осень 2019 года, когда митинги и демонстрации против режима вновь собрали многие десятки тысяч участников? И не только в Москве. И уж точно я не готов считать бабушек, протестовавших в 2005м против монетизации льгот, или моих новосибирских товарищей, боровшихся против жилищно-коммунальной реформы и роста тарифов, чем-то хуже тех «рассерженных москвичей». Но очевидно: в 2011 году на улицу вышли совершенно новые русские. В общественную жизнь ворвалась свежая мобилизующая социально-деятельная воля. То, что это длинная воля доказано временем – минувшим десятилетием. Она побуждает российское общество и российскую власть, какой бы она ни была, иметь дело с поистине тектоническим процессом, меняющим жизнь и труд, Но каково её содержание? Чем она отличается от других? Какие её признаки можно назвать? Что общего между всеми нами? 3. В первой половине нулевых годов в моду вошли слова «креативный класс». С тех пор их активно используют. Кремлевская пропаганда пытается придать им глумливую, издевательски-сокращенную форму – «креакл». А ввел его в обиход Ричард Флорида – видный американский социолог и экономист, издавший в 2002 году в Нью-Йорке книгу «Креативный класс. И как он преобразует труд, досуг и повседневность».  Термин Флориды обозначает людей, включенных в постиндустриальный сектор экономики. Они, полагает автор, становятся массовой группой в развитых странах (в Штатах их доля, по его оценкам, составляет 30% всех работающих; я считаю эту цифру сильно завышенной). Те, кто в неё входит, включены в глобальный мир, создают повестку дня своих стран, служат образцом для подражания и формируют общественное мнение. Гипотеза Флориды интересна и спорна. Но здесь я её не оспариваю. И упоминаю слова «креативный класс», так как ими часто описывают новых, требующих и протестующих россиян. Но артистическая богема – дизайнеры, художники, писатели, журналисты – лишь малая часть этого массового движения. В нем участвуют и многие другие, создающие что-то новое, включая инженеров и ученых, и тех, кто «просто» лечит, учит и учится.  Может, когда мы говорим «креативный класс», то ведем речь о вечной силе и слабости России – интеллигенции? Как-то в запале, споря с Горьким, Ленин заявил: «такая интеллигенция – не мозг, а говно нации». Эту фразу обычно произносят без последнего слова. Согласитесь, оно существенно меняет смысл???.  Получается, что интеллигенция - это удобрение. Питательная среда, на которой растут трудящиеся. Но тогда как быть с малыми бизнесменами, торговцами и работниками офисов, не только двигающими экономику, но и дающими немало протестующих? Их «интеллигенция» не принимает, мол: с суконным рылом да в калашный ряд… Думаю, ключевой отличительный признак – способность создавать новое: новое производство, новую идею, новую мысль, новую книгу, новый бизнес, наконец. Не перерабатывать чужое, а творить свое. Такие люди всегда были в дефиците, и те, кто побогаче всегда заманивали их на службу. Сейчас они заявляют о себе как о самостоятельной силе. Их появление на Болотной в 2011м стало шоком для власти и для них самих. «Смотрите, как нас много!» – неслось отовсюду. 4. Пока у социологов нет ответа, как же назвать это новое явление. Есть куча предложений, и ни одно не прижилось. И я, когда писал этот текст, сломал себе голову над разными вариантами. В итоге ничего внятного не придумал, и предлагаю пойти другим путем.  Раз никто не может придумать особое слово, называющее современный авангард общества, то назовем его просто: новый класс. Этот термин, кстати, уже применяли политологи и социологи. Скажем – югославский диссидент-коммунист Милован Джилас назвал так в 50-х годах ХХ века «красных управленцев». Но я вкладываю в него другой смысл.  Если говорить о строгой теории, то надо признать: новый класс – это ненаучно. Основоположники марксизма определяют термин «класс» конкретно: «Классами называются большие группы людей, различающиеся по их месту в исторически определенной системе общественного производства, по их отношению (большей частью закреплённому и оформленному в законах) к средствам производства, по их роли в общественной организации труда, а следовательно, по способам получения и размерам той доли общественного богатства, которой они располагают». Это очень важно. Образование, происхождение, доходы могут отличаться – они, скорее, разделяют людей. А что объединяет? То, что и как они делают. Деятельность определяет образ жизни, общность интересов, круг знакомств и, в конечном итоге, политические взгляды. Что же делает новый класс? Создает новое. Нематериальные активы. То есть, согласно одному из определений, продукты, имеющие стоимость и способные расти в цене, которые можно продать на рынке. Но которые при этом не являются вещами – не имеют физической формы.  Важное свойство таких активов – они приносят создателю или обладателю конкретные экономические выгоды, предназначены для практического использования при производстве продукции, выполнении работ, оказании услуг и для управленческих нужд.  Создание такого актива требует от людей, принадлежащих к новому классу, творчества, высокой степени находчивости, изобретательности и, нередко – деловых навыков. Максимально раскрыть свой интеллектуальный потенциал – главное, что делает человека человеком. Но нематериальные активы – это не только т.н. «мир цифры». Конечно, это – пространство современных технологий во всем его почти бесконечном и постоянно обновляющемся многообразии. Но это и мир «слова и образа» – то есть журналистика, писательство, телевидение, искусство. Это и «мир технического и технологического изобретательства». Это и «мир решений» – управленческих ходов и стратегий. А также «сфера мысли» – причем деятельной. То есть – вся сфера постижения, объяснения и изменения мира. Это, конечно, и «зона денег», которые сегодня куда меньше шуршат, чем мерцают на табло финансовых площадок и касс супермаркетов. То есть – всё что угодно нематериальное, из работы с чем люди, успешно продавая свои особые, порой уникальные, компетенции, извлекают доход, и строят на нем жизнь. С точки зрения марксистской теории,  большинство представителей нового класса – пролетариат. Мы обычно под этим словом подразумеваем фабричных рабочих, но это понимание осталось в минувшем столетии. Программисты, журналисты, офисные работники тоже соответствуют этому понятию. Они не владеют средствами производства, не получают прибыль. Зато создают прибавочный продукт, который может быть очень высоким. Но его от них отчуждают.  Отчуждение продуктов труда – лишение работника права голоса и права участвовать в распоряжении результатами своего труда, типичное для наемных работников. Определенный контрпример, который может привести пытливый читатель – это «опционы» на акции высокотехнологичных компаний, когда сотрудникам передаются небольшие пакеты акций их компаний, благодаря чему они становятся заинтересованными в их росте и получают право голоса. Однако нетрудно заметить, что и в этом случае распределяемая между сотрудниками доля их предприятий весьма невелика; а общее количество сотрудников, владеющих акциями своих компаний, составляет лишь незначительное меньшинство представителей нового класса. Поэтому логика их поведения все равно остается логикой поведения людей наемного труда.  То есть логика их экономического, а значит, и социального, и политического поведения – это логика поведения пролетариата. 5. Уже тридцать лет либералы ищут в России «нарождающийся средний класс», подгоняя его под некий уровень доходов. И удивляются: почему не выходит? А с кем сравнивают? Доход среднего класса в Штатах и Западной Европе, где он составляет большинство, сильно превосходит средний доход россиян. За годы реформ власти России довели народ до фактической нищеты (хотя так же, как и в вопросе определения среднего класса, нищету тоже определить не так просто, и в разных странах она начинается с разного уровня доходов). А удачливых обладателей сравнительно приличных зарплат, во-первых, мало, а во-вторых – они плохо укладываются в социальные теории. Однако если подходить к вопросу определения среднего класса с точки зрения уровня и образа жизни, нетрудно заметить, что мы уже жили, как и американцы, и европейцы, в стране, где этот слой доминировал. В Советском Союзе. Обладатели средних по советским меркам зарплат, хотя и были номинально беднее обладателей средних доходов на Западе, но, если смотреть на вещи объективно, могли себе позволить многое из того, что было доступно среднему классу в Америке: высокий уровень образования, развитую медицину, ежегодный месячный отпуск, в том числе – на море или в горах, порой – поездки за рубеж (хотя, обычно в соцстраны, но это диктовалось не ценой на билет в Нью-Йорк и Париж, а идеологическими ограничениями). Впрочем, качество потребительских товаров и услуг оставалось низким из-за отсутствия конкуренции в этой сфере. Но Черчилль как-то сказал про советский строй, что это «равномерное распределение лишений». И да, лишения были действительно распределены равномерно. Но не только они. Даже советский социализм при всех его проблемах, означал сравнительно ровное распределение ограниченных, но важных для человека возможностей достойной жизни: образования, медицины, науки, культуры, транспорта, инфраструктуры, обороны. При этом в стране было очень мало и супербогатых, и супербедных. И это – важная социальная победа советской системы.  Но её конец всё меняет. Одна из главных причин и одно из главных трагических последствий конца советской системы – это уничтожение среднего класса. Хотя именно его создание реформаторы 1990х провозгласили целью своих преобразований. Для себя и своих семей, впрочем, они её достигли. Для большинства остальных – нет. Советская система – система более или менее равномерного распределения общественных благ. Её контролировало государство. А после её уничтожения каждый вынужден сам в жестокой борьбе добывать всё, что нужно для жизни ему и его семье. И для хорошей жизни, и для жизни вообще – для элементарного выживания. Результатом в стране, где не существовало навыков рыночного поведения, стало колоссальное расслоение на небольшую группу сумевших адаптироваться, и большинство проигравших конкуренцию с ними. А в середине – ничего. Либо так мало, что почти незаметно.  СССР вкладывал доходы от продажи нефти в переход от индустриальной к постиндустриальной – информационной – фазе развития. В Союзе, как и на Западе в науке и экономике шли процессы, рождавшие профессии, связанные с производством и нематериальных продуктов. Они включали инженеров, ученых, учителей, врачей, прикладных специалистов. Которые торопили экономическую трансформацию Союза и отказ от наследия индустриализма, и – помните «Собачье сердце»? – не любили пролетариат. Не понимая, что они сами им и являются, и потому наказавших самих себя. Собственно, эти люди в своем нетерпении и похоронили Союз, став опорой части номенклатуры, желавшей приватизации. И революция (а точнее, контрреволюция) 1991 года, в соответствии с законами истории, пожрала своих детей, убив набиравший силу средний класс ради капитализма и буржуазии. История пошла вспять… 6. В Казахстане есть деликатес – печень черепахи. Весной, когда цветет степь, черепахи, пробудившись от спячки, ползут отовсюду. Смешно ковыляя лапками, спешат производить новую жизнь. Черепаха у народов Востока – символ сексуальной энергии.  Вместе с ними просыпаются и охотники, точат топоры, готовят оцинкованные ведра и идут в степь. Черепахи их не слышат. А если бы и слышали – что могли бы сделать? И их ловят – дело несложное. Ловким привычным движением разрубают панцирь, вынимают печень, бросают её в окровавленное ведро – и отпускают несчастных на волю… Те бодро и долго идут дальше, ещё живые, но уже убитые. ещё существующие, но уже без будущего. Не понимая, что с ними сделали. Так и с советским средним классом: его разрубили, печени нет, а он думал, что ещё и полюбить кого-то может, и степь вокруг цветет. И будет цвести дальше. Но – нет. Тот средний класс исчез. Но развитие производственных сил и технологий рождает новый класс – включенный в постиндустриальный сектор, создающий нематериальные активы и работающий с ними, плюс – имеющий доход сопоставимый с доходом специалистов и бизнесменов Запада, включенных в аналогичные виды деятельности.  Одно время ему чудится, что всё хорошо. Что его степь цветет. Но скоро и он видит: это – иллюзия. Цветут «поляны» олигархов и вороватых чинуш. Степь и всё вокруг, включая сферы его жизненного преуспеяния, вытаптывает корыстная, чванливая бюрократия. А авторитарный, жадный, репрессивный режим мешает развитию сектора, где он трудится. В итоге российский новый класс начинает довольно быстро понимать: Пора отбросить иллюзии о будущем и начать его строить. Но ещё довольно смутно представляет себе – как. Но движется к этому, поскольку является главной составляющей интеллектуальной элиты страны.  7. Именно интеллектуалы, хотя они часто всегда и всюду бывают боязливы и осторожны, преображают мир. Будят угнетенное большинство. Настраивают его на социальное творчество. И ведут на бой за его права. Они – активное и деятельное меньшинство.  Оно проектирует и устраивает революцию 1917 года. Но – отдает власть не рабочим и крестьянам, а номенклатуре. Ибо страшно далеки на самом деле революционеры от рабочих и крестьян… Как-то Бориса Березовского, демона-Мефистофеля российской политики 1990х, спросили, не хочет ли он стать президентом России. Он ответил: «зачем мне быть царем? Лучше я буду умным евреем при царе». В этом до недавнего времени – суть позиции нового класса. Проявилась она и на Болотной, и входе дальнейших протестов. И потому он пока проигрывает, как проиграл Березовский, успев, однако, принести немалые беды России. Потом из лондонского изгнания он долго пытался их исправить, но было поздно. Его панцирь разрубили, а печень выклевал злопамятный и беспощадный двуглавый стерх. 8. Но есть серьезные предпосылки для важных перемен. В современном мире у людей нового класса немало преимуществ перед представителями старых классов. Вот человек с коммуникационно-технологическим образованием приезжает, скажем, в США или Израиль. И смотрит объявления о найме. И что он видит? У него – хороший выбор. Можно слать резюме в двадцать, тридцать, сорок мест. И везде позовут на интервью. И он найдет хорошую работу. И начнет совсем неплохо жить, несмотря на высокие потребительские цены. И так почти всюду в развитых странах. Во многих ему ещё и легко дадут рабочую визу. Только переезжай к нам! При этом их образ жизни сильно отличается от образа жизни старых классов.  Их семьи устроены по-другому, они по-другому проводят досуг, по-другому общаются. У них другие требования к власти. Они склонны работать не в иерархических средах, а в горизонтальных сетевых. Всё это ведет к эволюции политических систем.  Но зная это, важно учитывать: индустриальная эпоха принципиально отличается от нашей тем, что рабочий класс с точки зрения численности имел возможность стать (и становился) большинством (так как производство требовало множества занятых), но возможно ли общество, где большинство включено в нематериальное производство?  Хотя, например, программист – это уже массовая профессия.  Возьмем Украину. Она крупный поставщик IT-услуг на мировые рынки. Здесь доля программистов в структуре населения больше, чем в Штатах. И их работа очень хорошо оплачивается. Самый престижный муж для украинских красавиц – программист. Так что не вижу в этом ничего невозможного. Автоматизация производств, в том числе – товаров массового спроса – ведет к тому, что количество физически занятых рук будет сокращаться, как когда-то сокращалось число занятых в сельском хозяйстве.  Люди всё больше будут заниматься видами деятельности, большую часть которых мы называем творческими. Это уже не индустриальная занятость. И прекрасно! Человек перестает быть рабом станка, придатком бездушной машины. Каков характер новой занятости? Думаю, перед нами целый веер возможностей. Очевидно, что и сектор фриланса (непостоянной занятости, когда человек делает разные проекты для разных компаний, не становясь официально их работником), и корпоративный сектор сильно изменятся. А это, в свою очередь, побудит меняться политические и административные структуры. И тут я предвижу выход на первый план практик сетевого взаимодействия и «цифровой демократии», как формы прямой демократии. Но чтобы прийти к ситуации, когда такие фундаментальные перемены станут возможны, российскому новому классу предстоит пройти немалый путь, используя все свои таланты и навыки. И приобретая новые в серьезнейшей, а подчас и беспощадной, конкурентной борьбе. Тот же самый фриланс создает серьезные угрозы для защиты прав работника. Но и возможности для развития тоже. И в профессиональной области, и в политике. 9. Однажды, занимаясь поиском новых технологий для работы в рамках Сколковского проекта, я попал в суперсовременную и использующую самые инновационные разработки медицинскую клинику, помогающую семьям, которые не могут иметь детей.  Интересна история, как я её нашел. Мой хороший знакомый Б. – глава сельского отделения «Справедливой Россия» в Сибири. Райцентр – полустанок на Транссибе, ближайший крупный город – километрах в ста. Место знаменито разве что бесконечной болотистой степью, среди которой крестьяне ухитряются что-то растить и как-то выживать. У Б. бизнес, он сильно не высовывается, но за страну переживает, вот и вступил в партию. По местным меркам он почти олигарх – в его «империи» автошкола, сервис и мойка. По слухам, ещё у Б. есть парочка коммерческих ларьков, но это не точно. Живет в каменном доме на окраине, ездит на японском джипе-пятилетке. В общем, упакован, но меру знает. Справедливый, люди его уважают и часто приходят за помощью. И вот я лечу по делам в Европу. И пробираясь между креслами в хвост самолета, вижу в первом классе прекрасно выглядящего Б. Наверное, я бы меньше удивился, встретив там Путина или Обаму. – О! Ты что тут делаешь? Куда летишь? – В Карловы Вары, давно не был… Что-то тут было не так. Уж больно он смущен… Да я никогда не ассоциировал его с человеком, что первым классом регулярно мотается в Чехию и обратно. Б. выглядит подростком, застуканным на месте преступления. А я заинтригован. Тем более, что Карловы Вары хорошо знаю, и никак не могу совместить Б. с этим курортом на германской границе. – Подлечиться? – Карловы Вары знамениты лечебными водами, почти как Кисловодск. – Не совсем… По делам, в общем-то… Какие дела могут быть у владельца провинциальной автомойки в Карловых Варах??? – Что, инвестора в Чехии нашел? – продолжаю я допрос. – Да, если честно, скорей наоборот. Бизнес у меня там, – сдается Б. – Три гостиницы и клиника для мамочек. – Клиника??? – образ Б. начинает обретать новые краски. – Ну да – медицинская! – пускается он в объяснения. – Друзья посоветовали. Бизнес будущего, знаешь! Со всего бывшего Союза едут. Да и местные тоже… А я не понимаю, как мелкий делец из Сибири вдруг медицинский проект в Европе. – А почему не у нас? – А ты не понимаешь? – Тогда чего не едешь насовсем? Зачем все эти автомойки и ларьки в Богом забытом болоте? И тут Б. произносит фразу, которая становится одним из моих девизов по жизни, и в которую вмещается весь наш неизбывный российский патриотизм: – Где родился, там и пригодился… На минуту он задумывается – шевелит губами: – Но часто я думаю: какого ж черта меня угораздило родиться именно в России? В этом весь российский бизнес: понимание необходимости заниматься чем-то другим уже пришло, а делать это дома – нет никакой возможности. И смысла тоже. 10. И вот я иду к суперсовременной клинике Б.. По аллее, где по всей длине стоят чугунные краны источников, а вокруг – молодые и не очень женщины с пластиковыми и носатыми фарфоровыми стаканчиками. Последние, видимо, были куплены здесь. С журчанием воды и брызгами до меня долетают слова на разных языках. И слыша их я размышляю о прозрачности границ. Так бывает, когда о чем-то всё время думаешь – любая деталь, не имеющая прямого отношения к предмету мысли, не отвлекает внимание, а возвращает тебя к нему, петляя в ассоциациях. А думаю я, что всех этих женщин объединяет не только желание родить ребенка, но и принадлежность к новому классу.  Только новый класс, не поставленный бедностью на грань выживания, способен изменять под себя действительность в поисках решения любой проблемы. Здесь я вижу не только способность его представителей применять новейшие технологии, но и не мириться с обстоятельствами. Которой, увы, почти лишен рабочий класс.  Откуда она? Из умения жить хорошо? Владения информацией, дающей уверенность – любая проблема решаема? Привычки не видеть границ и не считать себя рабами? Из всего разом? Я иду по аллее в клинику репродуктивного здоровья, и это стремление представительниц моего класса воспроизвести себя кажется мне и меткой этого класса, живущего между социальным низом и верхом, и добрым знаком. А молекулы серной воды, летящие в воздухе и мягко проникающие в нос, развеивают страх за его будущее. Клиника прячется в тени высоких деревьев с толстыми шершавыми стволами. На их ветвях – неожиданно большие белые цветы с мягкими сочными стенками. Они похожи на лилии, но больше, и кажется невероятным, что такие корявые великаны могут их родить. Стен клиники почти не видно. Казалось, кто-то нарочно прячет её в конце аллеи. Пройдя по ней, я останавливаюсь рассмотреть стены и окна. У стеклянной перегородки, делящей бетонную стену от фундамента и до крыши, торчит застрявший на этаже лифт.  «Странно, – думаю я, – нужно было пройти весь путь по аллеям мимо резных кранов источников и деревьев со сказочными цветами, чтоб уткнуться в неприметную серую стену. А, может, так задумано, чтобы клинику находили только свои?» А если по существу и честно, то она воспроизводит саму себя – помогая искусственно зачать детей нового класса, она гарантирует своих будущих клиентов. Моя мысль проста: будет жив, силен и многочислен новый класс, будет и спрос на высокие технологии в медицине и других областях.  11. Идем в лабораторию. Две капли на стекле. Меж ними – водяной мостик, прочерченный пипеткой. Через стекло микроскопа в первой капле видны два десятка сперматозоидов. Каждый – особенный, не признающий существования собратьев. Каждый ориентирован на личный – персональный! – успех. И зависит он исключительно от его усилий. Но каждый готов играть по общим правилам. Тогда его успех – это успех каждого. Двигая хвостами, они устремляются к мостику. Сперва плывут кучкой, тычась лобастыми головами. Но там, где капля удлиняется мостиком, вперед вырываются трое. Глядя на них, трудно поверить, что это – не разумные существа, наделенные жаждой победы. У входа на мостик они толкутся, распихивая друг друга.  Один делает рывок и влетает на мост первым. Его головой в хвост бьёт второй. Остальные плывут, только приближаясь к капле. Лидер, отталкиваясь хвостом, мигом преодолевает четверть моста. Второй трясет хвостом, суетится и сильными толчками догоняет. Это тройка лидеров. Какое-то время двое идут ухо в ухо. На финише второй делает ещё рывок и входит в каплю первым. За ним, обогнав второго, третий. А тот, что был первым на мостике – последним. Во второй капле – яйцеклетка. Маленькая буро-черная точка, похожая на залетевшую в воду соринку. – Это хороший сперматозоид, – говорит врач-эмбриолог, ловя лидера пипеткой. – Потому что мостик тонкий, а он пробился. Сломаю-ка я ему хвост, чтоб не убежал! И той же пипеткой переламывает хвост. Сперматозоид замирает вблизи от яйцеклетки. Одной пипеткой эмбриолог зажимает яйцеклетку, другой – тонкой – подгоняет к ней сперматозоид и вводит его. Мне кажется, сейчас она лопнет и растечется красной лужицей по жидкости, но та остается целой, только плотнеет. Из неё выглядывает хвост сперматозоида. Ребенок сделан. В первой капле – десяток, не бежавших. Во второй – десяток отставших. Про себя я называю того, что в яйцеклетке – Цукербергом. Он видел цель и бежал к ней со всеми. Он не сперматозоид супермена, а как и все, взят у одного мужчины. Он имел равные возможности с другими. Они мало отличаются от способностей соседей. Может, он чуть сильнее. Может, больше хотел в яйцеклетку. А, может, просто стремился вперед и бег других, дышавших в затылок, подзадоривал его. И не будь их, он, может, вообще бы к ней не поплыл. То есть не будь толпы, не побежал бы. Но толпа была, он участвовал в забеге и пришел первым. Цукерберг – не гений. Но чтобы возник Facebook, нужна была тысяча собратьев, пытавшихся создать социальную сесть наравне и одновременно с ним. И миллионы, которые были готовы ей пользоваться. Нужен был новый класс. Министр образования и науки Андрей Фурсенко, Инициатор реформы образования, против которой я и моя партия активно выступала в Государственной Думе, часто повторял: нам не нужно столько студентов вузов, у нас дефицит рабочих специальностей. Он озвучивал мнение власти: экономике ни к чему много образованных людей, которые, вместо того, чтобы работать на производстве, займутся черте-чем – станут выдумывать непонятное и хотеть странного. А то и бунтовать. Как новый класс. Наши немногие сограждане, делающие деньги на нефти и газе, считают – эти хипстеры, хомячки, новый класс сидят у них на шее. Обосновался и удобно устроился. Хи́пстеры — появившийся в США в 1940-х годах термин, образованный от жаргонного «to be hip», что переводится приблизительно как «быть модным» (отсюда же и «хиппи»). Слово это первоначально означало представителя особой субкультуры, сформировавшейся в среде поклонников джазовой музыки. В России идейно близкими предшественниками первой волны хипстеров были стиляги в 1950-х годах. В современном смысле хипстеры появились после 2008 года. Хипстеры — очень расплывчатая и не монолитная категория людей. Считается, что хипстеров отчасти объединяют увлечения, внешний вид и образ жизни. Нормальные же деловые люди думают, что платят оброк, содержат нас – бездельников и паразитов. Время от времени  министры образования и прочие власть имущие озвучивают заветную мечту крупного бизнеса – сбросить новый класс с шеи, переквалифицировать в рабочих и сократить. А когда мы совершаем прорывы – придумываем новые технологии, вроде Facebook – они признают единичных «марков цукербергов», покупают их инвестициями, но считают, что в забеге должно участвовать поменьше бегунов. Они считают, что раз есть цель (та самая финишная яйцеклетка), то кто-нибудь точно добежит – каким бы сереньким, плохоньким или хроменьким он ни был. А не добежит – так ещё лучше, а то придумает яйцеголовый что-то эдакое, а потом производство перестраивать придется, бабки тратить. Но добежать и стать «цукербергом» – не призвание каждого. Призванием многих может быть просто бег. Бег упорный, когда на каких-то отрезках ровняешься ухо в ухо с теми, кто впереди, чувствуя, как дышат в затылок, дышать в затылок самим, подгоняя тех, кто вырвался, придумывать новые цели, совершенствовать пространство вокруг. Этот бег называется жизнью. Именно в нем происходит естественный отбор. Глядя в клинике на волшебные капли, я думаю: если вынуть всех сперматозоидов из капли и оставить одного – любого и случайного – он, конечно, до яйцеклетки доковыляет. Но без риска, без энтузиазма, дольше, и если вдруг окажется калекой, то родит такого же. Не потому ли у нас столько искалеченных судеб?.. Проходя мимо больших пластиковых баков в коридоре, спрашиваю врачей, что в них. – Эмбрионы, – отвечают. – Для каждой клиентки их готовят восемь, а подсаживают два. В баках эмбрионы, которые не пригодились. Сначала мы их храним, а когда биологические родители больше не могут или не хотят платить за хранение, уничтожаем. – Как?  – Выливаем. Глядя на эти баки, я думаю о том, что нас – нового класса – много, больше, чем мы сами думаем. Но мы – ничуть не лучше рабочих и не хуже «деловых». Если измерить наши умственные способности, то с большей вероятностью они совпадут. Наше местонахождение – у станков, во дворцах или в офисах – как правило, определяет не IQ, а обстоятельства и рождёние, а также возможности, которые нам дала или не дала жизнь. В тот миг я хочу, чтобы каждый эмбрион родился, жил, и чтобы у каждого была семья и равные возможности. Это важно – чтоб никого не слили. Но пока не получается.  12. Новый класс – самая дееспособная часть общества. И она же – самая разболтанная. Наше горе – от ума. От большого ума – большое самомнение и большие амбиции. Мы можем, но пока не научились понять, что у нас общие цели и общие враги. Мы можем, но не умеем договориться. Топим друг друга, хотя наш общий успех зависит от успеха каждого. Мы считаем себя единственными и неповторимыми, но у нас общий генетический – классовый – код. Новый класс не хочет быть толпой, но он толпа. Он считает себя свободным и независимым, но ищет кумиров. Мы очаровываемся ими, разочаровываемся, но по-прежнему ищем лидеров. Новый класс считает себя самодостаточным и не признает над собой государства, но ему всегда нужен кто-то, кто запустит его идею в производство, оценит творчество, купит товар. Новый класс ищет личный успех, но вместо того, чтоб добиться его, он конкурирует сам с собой.  Россия после десятилетий упадка готова вновь родить. Наше время пришло. Время тех, кто хочет вновь почувствовать себя Человеком.

О пути в политику

Говорят, что в России дорог нет. Их у нас заменяют направления. Чувствую, что нет и прямых дорог в жизни. И хорошо тому, кто смог сохранить направление. Думаю, у меня получилось. Хотя для постороннего взгляда это постоянное направление может выглядеть замысловатым зигзагом.

О ЦЕННОСТЯХ

Я – политик. Невысокого роста. Не брею бороду. Многим не нравится моя улыбка. Некоторым не нравится моя манера одеваться. Я, вообще, многим чем-то не нравлюсь. Я много где побывал в своей жизни. Я освоил много профессий. Но многого ещё не сделал, и многого не знаю. Да и невозможно знать всё. Но у меня есть позиция и те, кто её боятся. Они называют меня оппозиционером. Они знают: я хочу изменить мир.

ВВЕДЕНИЕ

Я – русский мужчина. Депутат Государственной Думы от Сибири с 2007 по 2016 год – в эпоху «развитого путинизма». Живу в Киеве. После начала путинской «спецоперации» против Украины вновь занимаюсь политикой. Меня обычно называют оппозиционером, хоть я и ненавижу это слово. Оппозиционер – это тот, кто против. А я не против, я – за. Но я не за то, за что те, кто называет себя «элитой» (а на самом деле – обычные мелкие корыстолюбивые выскочки). Я за развитие. Не за передел старого. За то, чего никогда ещё не было и пока ещё нет.

ПОСВЯЩЕНИЕ

Сегодня я начинаю чтение глав моей книги. Красной Книги. Я ее писал долго. Начал в 2012м, после начала Болотных протестов. Мне с самого начала казалось, что у российской оппозиции нет ни Идеи, ни Мечты. А без них никаких перемен не будет, потому что наши потенциальные сторонники не хотят быть обмануты еще раз, как их обманули перестройка и Горбачев, реформы, приватизация и Ельцин с Путиным.